Место

Любопытный, нерядовой, но рыхловатый роман, написанный в начале 70-х в стол.

Дальше ряд необходимых банальностей. Горенштейн – человек, судьба которого впитала многочисленные зигзаги политической истории России XX века. Репрессии, оттепель, кино, эмиграция. Все это, пропущенное через себя, вылилось в объемный роман о юноше (30 лет), живущем в оттаявшем хрущёвском Советском Союзе.

Книга состоит из четырех неравнозначных частей. В каждой из них наш герой борется за место, будь это просто койка в общежитии или место на политическом Олимпе.

Первая часть – шедевр. Если бы автор остановился после нее, книга могла бы войти когда-нибудь в школьную программу. Эта по-своему лиричная и насыщенная часть – советский Голод , печальная и трагикомическая повесть о юноше, вынужденном выживать в городе, где почти никто ему не рад. Советская специфика представлена здесь жизнью в общежитии и муторным взаимодействием с органами власти различных уровней. На меня, испорченного Пелевиным и научной фантастикой, от этих злоключений повеяло Затворником и Шестипалым , а еще, пару раз, в местах особого накала жизни в общежитии – какими-то сценами из Ты вейнулся Снеогг я знаала... .

Отдельную прелесть первой части добавляет город, в котором происходит ее действие. Это Киев, который я почему-то очень люблю, по какой-то прихоти автора ни разу не названный по имени. Это вообще манера автора – описывать объекты, но не называть их. По тексту раскиданы слова о республиканской столице, о каштанах, о главной улице, отстроенной в сталинском стиле после войны. Герой то и дело вспоминает о яре, где было уничтожено все еврейское население города, о дореволюционном черносотенном деле о крови христианских младенцев. Всего один раз автор прямо проговаривается, говоря о районе, где находится стройка, на которой работает ГГ – Конча-Заспа.

Первая четверть книги – это холод и голод. Это постоянные мысли о теплой одежде, питание карамельками, подсчёты бюджета, мысли о женщинах без возможности хоть что-то предпринять из-за бедности, страх перед выселением и великолепно поданный внутренний монолог героя, сделавший бы, пожалуй, честь самому Печорину по уровню цинизма и откровенности.

Но уже к концу этой части стало ясно, что автор не знает продолжения истории, что он будет писать ее здесь и сейчас, повернув ход повествования куда-нибудь, без ясного финала. Тут надо было, на мой взгляд, поставить точку, сделав эту историю типичной (бедный человек в начале оттепели), но автор не смог. Его понесло в исключительность. Вместо общего, понятного, сопереживаемого (пусть и неприятного и нелицеприятного) герой стал единичным, необычным и нетипичным.

Автору показалось любопытным бросить героя в политическое бурление, последовавшее за хрущевскими разоблачениями культа личности и нарушений социалистической законности. Мы увидим его в роли одинокого мстителя за свои унижения, в качестве уличного бойца подпольной группы антисталинистов и русофилов, а потом всё вообще пойдёт вразнос. Язык книги был и далее прекрасен, но экзистенциальное исчезло, остался авантюрный роман, приключения, пусть и с невероятной советской спецификой.

Меня смущало ещё и то, что ГГ оказался суперштирлицем, постоянно живущим на лезвии бритвы. Помните эти эпизоды, когда Исаев оказывался на грани провала? Они были единичны, удивляли, да и не поверили ему на самом деле. А наш ГГ продолжал каждый раз угадывать и выплывать. Это было очень и очень неестественно.

Дальше...

Дальше больше – Горенштейн так и не смог определиться с форматом повествования, от первого оно лица или от автора. Поэтому он постоянно оправдывается устами персонажа, постоянно вставляет объяснения – откуда же наш юноша узнал то или иное, иногда доводя такие изыскания до нелепости.

Ближе к концу книги автор начал играть со временем (справедливости ради, первый звонок был еще в середине, со слегка переиначенным Рамоном Меркадером). После упоительных (для ГГ) рассуждений о начале хрущевской оттепели, о конце 50-х и т.д. герой неожиданно оказывается вовлечён в опять неназванные дела в некоем южном городе, в которых без особого труда угадывается печально известное событие в Новочеркасске (1962). Вопрос в том, что по внутренней хронологии книги не прошло и года. Слишком заметно, что вторая половина книги писалась заметно позднее, и автор не смог избежать соблазна включить события, которые были ему интересны, в ткань романа.

Я долго пытался раскрыть инкогнито столичного журналиста, одного из основных персонажей второй части книги. Автор несколько раз делал так, что его намёки делали журналиста никем иным, как Симоновым. Неясное происхождение от дворянина, ранняя седина, рассказы об активной международной работе. Однако потом другие подробности сбивали эту точность. Вероятно, Горенштейн создал некий собирательный образ, который всё же очень напоминал одного конкретного политического персонажа. Немного коробит то, что автор, пожалуй, просто расправился с этим персонажем, откровенно отыгравшись на нем, потоптавшись даже. Похоже на сведение неких личных счётов.

Любопытно, что в финале книги Горенштейн пришёл практически к оправданию карательной психиатрии. По крайней мере я не смог объяснить иначе эти фантасмагорические страницы с фашистским подпольем в Подмосковье в начале 60-х.

Как ни крути, а особую прелесть книге придаёт позиция автора. Он прекрасен своей холодностью, отстранённостью, отсутствием пристрастности. Весь этот политический зверинец он препарирует аккуратно, медленно, взвешенно. Он не истерит, не увлекается, не доказывает. Он просто разворачивает перед нами пейзаж после битвы, всю эту мелкую возню, кажущуюся столь важной её участникам и такой ничтожной при взгляде со стороны. Все эти ломания копий из-за правильной оценки сталинизма, эти почти бытовые дрязги и драки - узнаётся рука настоящего мастера.

Можно даже добавить долю пафоса и сказать, что автор создал целую политическую энциклопедию – от недобитых троцкистов до оголтелых антисемитов, от русских борцов с антисемитизмом до агентов КГБ. Всё это методично и качественно. Только вот ГГ в этом водовороте, в этих статьях энциклопедии потерялся, сморщился, утратил ту свежесть и энергию, которую обещала книга в первой, киевской своей части.

Поскольку весь девятисотстраничный роман написан ракурсом «изнутри», т.е. с позиции первого лица единственного числа главного героя, то и вся основная ответная читательско-оценочная активность будет заключаться в оценке его личности. А личность (личность?! да ну!) перед читателем вырисовывается мерзопакостнейшая. Себялюб и эгоцентрик до мозга костей, ничего, кроме откровенного «Я, мне, моё», в этом мире и в этой жизни не замечающий и ни к чему другому не стремящийся. Напичканный злобой и подлостью по самую макушку клоп в человеческом обличье — клоп потому, что готов сосать кровь из любого встреченного человека и из любой ситуации. Неспособный ни на дружбу, ни на любовь, ни на признательность и благодарность. Видящий и воспринимающий мир только сквозь светофильтр с 50-ю оттенками серого. Нытик и мазохист, буквально купающийся в чувстве собственного страдания. Сладострастно стремящийся к превосходству по любому поводу и немедля старающийся всячески это своё превосходство — не важно, истинное или мнимое — проявить и продемонстрировать.
Из людей такого рода получаются отличные урки второго разряда — не те, кто правит бал на зоне, но прихлебатели и спутники паханов и смотрящих. Впрочем, и в обиженку/за_баню люди такого сорта могут залететь без труда (и вполне заслуженно), ибо легко и порой даже охотно двурушничают и предают всех и вся (и потому в случае вербовки любыми спецслужбами эти информаторы требуют постоянного жёсткого контроля и тщательной проверки и перепроверки). Однако и тюремные и лагерные надзиратели из таких тоже получаются «качественные», ибо они тяготеют к любой и малейшей власти и к насилию.

Если мы проследим эволюцию нашего главгера, то увидим в общем-то закономерные периоды развития его личности и, соответственно, этапы его судьбы. Неудачник-мастер на стройке, бесхребетный диспетчер в стройуправлении, «беспаспортный-бездомный-безработный» общажный койкомест, торжествующе-злобствующий отпрыск реабилитированных репрессированных, тридцатилетний (!) девственник с жаждой обладания, псевдополитический оппозиционер без отчётливо выраженной позиции (его позиция проста, как мультяшная фраза «А баба-яга против!»), хулиганствующий «мститель-боевик» одной из «партий», агент-двурушник МГБ-КГБ, а затем уже и верный служака силы и власти, обезлюбленный и отторгаемый супругой семьянин, и к концу романа самоудовлетворённый и самоуспокоенный долгожительствующий мещанин… Все эти вехи выстроены как разъезды и полустанки на железной дороге — в строгой логической последовательности, и проскочить любую точку/пункт нашему рррреволюционэру не удаётся.

Вообще какая-то странная у него получается конструкция жизни — вроде как стремится сам к независимости и вместе с тем живёт туда, куда его подталкивают обстоятельства и внешние люди. Хотя старое козьмапрутковское правило учит, что не нужно жить по течению и не нужно жить против течения, а нужно жить туда, куда тебе надо!

Самые сильные места в романе для меня связаны всё-таки не с личностью/личиной нашего визави, а с теми кусочками философии и социософии вкупе с политологией, которые автор вставлет в роман то от имени главгерыча, то ненароком сам выглядывая из образины Гоши Цвибышева. Автор рассудительно и толково выводит новые смысловые оттенки и грани политико-социальных явлений и закономерностей, заставляя и понуждая читателя вдумываться в сущность кем только не исследованного и обруганного сталинизма, и вникать в суть того, что/как/почему происходило с людьми во время власти Вождя и после его кончины. Размышления и выводы такого уровня я встречал разве что в романе Артура Кёстлера «Слепящая тьма» (вполне возможно, что Горенштейн и включает какие-то кёстлеровские постулаты в свой роман)…

Понятное дело, что несколько мыслей промелькнуло в голове относительно названия романа. Как же изощрённо ищет Гоша своё место в этой жизни и в этом обществе, как страстно он всё время расталкивает всех и вся локтями и кусает зубами, на какие только «подвиги» не идёт он ради этого своего места — наверное, и сам того толком не понимая, какое именно место он для себя требует. А по сути и по делам его место ему разве что у параши!

В результате получается довольно сложная оценочная картина — главный герой заслуживает только что не заборно-площадных выражений, и эта качественная характеристика невольно накладывается на сам горенштейновский роман. Однако глубина проработки человеческого и общественно-политического материала у Горенштейна такова, что, несмотря на довольно трудное чтение (и многабукаф, и обилие негативных эмоций) умом понимаешь, что книга сильна! Да и невозможно пройти мимо того, с каким мастерством выполнил Горенштейн это проникновение в своего героя и как филигранно точно сумел передать всю его сущность — случайно это вряд ли возможно сделать.

Не уверен, что буду советовать этот роман кому-нибудь из своих знакомых-друзей, но упоминать в читательских разговорах буду точно.

Постаравшись настроить себя позитивно на чтение очередного кирпича, предвосхищая некую достоевщинку-лайт по первым десяткам страниц произведения, довольно быстро ощущаешь, что автор настойчиво пригибает твою голову к окуляру микроскопа, чтобы ты во всех подробностях рассмотрел внутренности человеческой вши: серой, отвратительно мягкой, вяло шевелящей заострёнными членистыми ножками, просвечивающей мутным гранатовым пятнышком полупереваренной крови в сегментированном брюшке…
Мелочь, а неприятно.
Практически впервые встречаю такую мастерскую персонификацию (и это при таком-то объёме книги!), когда писатель погружается в ГГ, причём в антигероя, настолько глубоко, что это формирует авторскую речь — сложную, характерную, предельно личностную.
Человеческая глупость и несостоятельность, иждивенчество и самомнение главного героя сочетаются в нём со звериным чутьём, наглостью и гипертрофированной способностью к мимикрии. Каждое своё мельчайшее шевеление он расписывает во всех подробностях как будто это кому-то интересно. В психической нормальности Гоши то и дело возникают сомнения. Вот он описывает свою кровавую расправу над Лойко: «ситуация складывалась довольно комичная» Оо Или вставляет неоднократное «термин мой» — задолбал вообще этими ревностными указаниями на авторство своих примитивных определений! И в то же время: «я, как известно, брезглив»… ну да, общеизвестный факт же, даже в учебники занесён :)
«Вы следите за моей мыслью?.. Следите вы, а то мне трудно» ©

Дальше...

Бесконечные предложения с бесчисленными вводными, скобками, повторами после них, что неоднократно отмечали читатели — характерный симптом человека самовлюблённого и жалкого одновременно, неявно осознающего своё ничтожество, но стремящегося удержать внимание собеседника; опасающегося, что его перебьют, не поймут; торопящегося высказаться, держащего слушателя, как тогда было принято выражаться, за пуговицу пиджака… Слушатель (он же читатель) томится и тоскует, незаметно, не нарушая приличий, пытается вырваться из цепких и омерзительно липких Гошиных пальцев, отворачивается от летящих ему в лицо брызг слюны страстного говоруна («ну всё, пошли яростные слюни медведя» ©). Ничего у вас (нас) не получится. Придётся выслушать. И когда обмякнешь, смирившись с судьбой — тут-то и вступит в дело автор. «Подай костыль, Григорий!»
Текст «разгибается» вместе с персонажем, вместе с его всползанием по ступенькам соцлестницы от самого низа, где он обретался в положении омеги, которого клюют все. Суше, чётче и, что немаловажно, короче :) становятся фразы. Хотя внезапные разумные выводы автора слишком умны для героя. Да и первоначальная история о Висовине и журналисте кажется вставным повествованием, будто автор намеревался упрятать его в романе, подальше от глаз цензоров, критиков, случайных читателей, которые не сумеют продраться через перипетии Гошиной непосильной и пафосной борьбы за койко-место.
Перед нами фантасмагорическая, гротескная, многослойно шуршащая обёртка для горькой конфетки правды. Автор сбрасывает плащ, расписанный вязью бесконечных я-я-я-я-я и сложновычурными предложениями. Перемена стиля настолько разительна, что отбрасываются даже имена и нам предстают: журналист, крупный лакировщик, вымогатель… наконец, «этот человек»… Безымянность, как становится понятно позже, особенно в «южном городе» — указание на настоящесть, потому что всех выдуманных персонажей Горенштейн заботливо и педантично накалывает на булавку имени, даже совсем уж эпизодических безликих статистов с рольками на полторы строчки. А вот один из главных героев романа так и остаётся неназванным, равно как и болезненной прозрачности южный город на букву «Н». Отсюда вывод… а может, именно к нему нас хочет за ручку привести автор, может, он ещё хитрее, чем нам кажется? Считаю, что реальный и единственный прототип журналиста найти маловероятно — это собирательный образ, в какой-то мере даже нарицательный, один из двух в паре «писатель — власть».
К этому мнению подталкивает и довольно большой (и явно вставной, слегка неорганичный) эпизод о литературном гареме: в рассуждениях о нём чувствуется уязвлённость ФГ (не ГГ, а автора), есть в этом что-то от басенной Лисы, через губу заявляющей «зелен виноград!» — что, автор, тебя в этот гарем не позвали? Абыдно, да, слюшай.
В то же время писателю, использующему пространство (да что там! необозримую ширь!) повествования, хочется поделиться с нами результатами своих размышлений… например, о разнице между долгом и верой. Аргументировано глубоко, сформулировано прекрасно, но… это же выводы, а где отправная точка? Как вообще появилась идея сопоставления долга и веры, взвешивания их на одних весах? Когда же в эту дилемму (?) вплетается ещё и концепция виновности, отчаянно хочется крепко взять автора за локоть, почти силком усадить перед собой и отрывисто, скрывая досаду, сказать: «Так, старик, начни-ка сначала».
Особенная ерунда у сиамского близнеца «автор-персонаж» получается, когда Горенштейн рассказывает о глубинных душевных движениях, о потаённых мыслях своих героев (ну да, он автор, полное право имеет им в голову залезть) и тут же комментирует их с точки зрения Гоши Цвибышева >< и тут мне уже хочется рявкнуть хрестоматийное «Не верю!»… ну, может, я и преувеличиваю, но читательский дискомфорт превышал ПДК.
Кстати (замечу тут, пока время-место есть): очень утомили в тексте постоянные крики. Все кричат. То и дело вспоминалась девушка-активистка из «Дежа вю» Юлиуша Махульского (ну, помните: в белом картузе, в матроске, с беломориной, с сорванным от постоянных лозунгов голосом).
И ещё Гошино постоянное «я, Щусев и Горюн», «я, ещё кто-то и Висовин» — в любом случае «Я» на первом месте, кто бы сомневался. А вечные эти «упругие» шаги Гоши вызывали саркастическое веселье и воспоминания о пьяненьком Пете из Верхней Масловки Дины Рубиной: у Пети, когда он выпьет, вырастали очень длинные и красивые ноги, и он очень красиво на них шёл :)
Верилось, однако, в парадоксальную фантастическую подлинность центрального персонажа. Несомненно выдуманный, весь состоящий из пограничных состояний, лишённый человеческой логики вместе с порядочностью, он безупречно логичен в убедительности своей натуры. Он и мазохист, намеренно портящий отношения с людьми, от которых может зависеть. Он и так и не выросший ребёнок, считающий себя исключением из всех правил, настоящим и будущим центром мира. Он и «бедная сиротка», и нечеловеческий наглец, и неблагодарная скотина, и виртуозный приспособленец.

В чём, простите-не-поняла, виноваты родители? Что родили? Это в тридцать-то лет? Что умерли нахально? Или что репрессированы оказались?

…а ведь он прав :( Железные челюсти бюрократической государственной машины и не таких перемалывали. Что говорить, если и сейчас — сколько лет прошло! как всё изменилось! — мы на всё готовы, лишь бы не влезать в эту машинерию, не попадаться ей на глаз и на зуб… И тут очень кстати оказываются размышления, выстраданные убеждения автора о народе, государственности и оппозиции.
Наиболее тяжело, жарко, с предательским трепыханием в горле, читается часть о случившемся в 1962 году. Боже мой, это же Новочеркасск… :( При описании событий автор переходит на сухую и отчётливую скороговорку очевидца-комментатора, и именно это, а не рваньё эмоций в клочья, внушает неподдельную тревогу, перерастающую в натуральный ужас. И, слава богу, тут нет места Гоше, Горенштейн просто устраняет его из текста, убирает за кулисы, в пыльный мешок для реквизита. Но никуда от него не денешься, гоши непотопляемы, и в четвёртой части гражданин (омг, ну, какое государство, такие и граждане) Цвибышев абсолютно незаметно и естественно становится платным стукачом и поначалу даже не вспоминает об «опороченной» любимой женщине. Одно беспокоит его: «не нагорит ли мне от моих новых хозяев», то бишь КГБ — о, этот Гоша, будущий правитель России, готовно ложащийся под любую новую альфу!!! Вот эта подлая канцелярская крыса — в нарукавниках, за письменным столом, прилежно шуршащая бумажечками… чисто канцелярская работа, уговаривает нас (и себя) он — на самом же деле он ежедневно отправляет кого-то на каторгу и в застенки…
…Хлопья бумажно-серого снега — равнодушные, бесцветные, лишённые эмоций строки — ложатся на свежие раны, на подсохшие ссадины, на воспалённые головы. Текст онемел: не утратил способность к говорению, а потерял чувствительность, как после укола новокаина.
И всё-таки больно. Больно вернуться в воспоминаниях в прошлое, которое казалось безупречным, и ощутить себя

Вместо тепла зелень стекла,
Вместо огня дым.
Из сетки календаря выхвачен день.
Красное солнце сгорает дотла,
День догорает с ним.
На пылающий город падает тень.

Страшный роман. Знаете, я ужасно боюсь, когда можно любой кусок произведения подставить вместо нашей действительности спустя 50 лет после издания. Взяточничество? Пожалуйста! Террористические кружки? Сколько угодно! Психически неуравновешенные люди у руля? Да вы их встречаете каждый день! Отсутствие индивидуализма? На работе поглядите! Идейная преемственность поколений? Дети воровавших в 90-е отцов теперь депутаты!
Герой произведения (а вместе с ним и мы) каждый день бережет свою идею от посягательства чужих. Он – паук, а паутинка (в идеале) – весь мир. В кокон идеи-чувства он прячется как в скорлупу от жизненных неудач, наличие её необходимо для поисков в себе сил встать каждое утро. Мыслеобразы не желают оформляться, малыш не может и не хочет осмыслить всё до конца, но способен почувствовать. Отец-идея, женщина-идея, выживание-идея сливаются в одну сеть, которую герой накидывает на себя: «Я не имел теперь права рисковать, ибо я ныне был не один и должен был оберегать свое "дитя"-идею от нелепых случайностей». Не переставать хотеть – вот его каждодневное кредо.

Перемен требуют наши сердца,
Перемен требуют наши глаза,
В нашем смехе и в наших слезах,
И в пульсации вен
Перемен! Мы ждем перемен!

Страшный роман. Его пронизывает безвременье. Как только получается угадать период, в котором работает наш эмиссар, как маленькая деталь размывает выстроенные временные рамки. Событийно всё немного сдвинуто, если не сказать смешано. За счёт этого произведение кажется нарисованным техникой импасто – персонажи рельефны, но в краску добавлено слишком много загустителя. Личность главного героя победила время, выбросив его за ненадобностью. Одна из мыслей о «Месте» – это всего лишь ужасный сон бабушки 1934 года рождения, спящей в своей старой хрущевке, пока мимо её дома ползут танки в сторону Останкино.

Электрический свет продолжает наш день,
И коробка от спичек пуста.
Но на кухне синим цветком горит газ.
Сигареты в руках, чай на столе,
Эта схема проста. И больше нет ничего,
Все находится в нас.

Страшный роман. Все бросились жалеть или хаять героя, загоняя его в вошебойку. Вот только многие ли знают, что такое рассчитывать только на себя? Когда нет тыла лет с десяти, а один из немногих запомнившихся советов от матери – учиться искусству лжи, скрывая своё прошлое. Тебе не показывают своим примером, как надо действовать, поэтому обычно ищется наименее затратный по ресурсам способ. Ты становишься инвалидом где-то в глубине души и протухаешь с годами всё сильнее. Безногий инвалид-колясочник возьмет на таран любого, кто будет ныть о необходимости ИДТИ на работу. Кого взять на абордаж, имея тухлую душу? Правильно! Солнце.
«Очнувшись и глянув в солнечное окно (второй раз за короткий сравнительно промежуток я как бы просыпаюсь от смерти и первым делом вижу освещенное солнцем окно), глянув в окно, я вдруг разом понял, что теперь буду держаться за жизнь руками и зубами и в этом, может, и будет состоять отныне моя новая идея, теперь уже окончательная».

Мы не можем похвастаться мудростью глаз
И умелыми жестами рук,
Нам не нужно все это, чтобы друг друга понять.
Сигареты в руках, чай на столе,
Так замыкается круг.
И вдруг нам становится страшно что-то менять.

* за основу выбрана песня группы Кино «Перемен», т.к. автор произведения ждал их всем сердцем, прощаясь с СССР.

Далеко не всякий автор так сможет: взять в качестве персонажа рефлексирующего, инфантильного, агрессивного социопата - нарцисса, боящегося собственной тени и сделать из него главного героя, считающего, что вокруг него вращается вся вселенная, при этом прописать сюжет так, чтобы про похождения главного персонажа в качестве выдающегося борца за жизненные блага было интересно читать. Это высшее мастерство и профессионализм.
Весьма жизненно показан путь становления гл.героя как личности, изменится он сам, изменится и его окружение. По показателям материальной обеспеченности, к которой так льнет главный герой, он несомненно достигнет своих целей, вопрос в том - кем станет он сам.
Вроде бы неплохой парень Гоша, даже не парень уже, а вполне взрослый годами мужик, но вот то кошке врежет, то ребенка обидит, то за трамвай не заплатит. То просто людей на улице поизбивает, причем противники будут либо пьяны в стельку, либо стары, одним словом, не равны по силам и возможностям. Вымещает Гоша злобу на людях и животных, мечтая попасть в высшее общество, а то и вовсе считая, что его предназначение править всей Россией. Вот что бывает, если у человека слишком много свободного времени, отсутствует в жизни любимое хобби и спорт в разумных количествах.
Типичное дитя постсталинизма показывает нам автор, затюканное системой, зашуганое госдепом до такой степени, что накопленную злость и агрессию сей раб усталый не обрушивает на систему же, а только на тварей себе подобных.
Две основных мысли напрашиваются во время прочтения: "давно усталый раб, замыслил я побег" и "нет хозяина страшнее, чем бывший раб". Новизна этих аксиом миновала пару тысяч лет назад. Зачем же автору понадобилось снова и снова их доказывать?
Читаешь книгу и просто тонешь в мелочах: в оттенках настроения и самочувствия главного героя, в его самолюбовании и эгоцентризме, что по идее больше присущи подростку, нежели почти 30-летнему мужику. Идеалист до мозга костей, он видит в женщинах только красивую внешность, готов любить их только за то, как они выглядят, а не за то, кто они есть. Поэтому и не выдерживают его любови транзитные сшибки с реальностью.
При том, что поскреби самого Гошу, наскребешь всего два мотива им движущие: хочет он кушать и женщину, при чем именно в такой последовательности. Поэтому хобби Гоши замысловато: найти где поесть на холяву и добиться взаимности очередного недосягаемого идеала. Маша в этом плане просто идеально впишется, прямо два в одном.

Но есть в этом произведении еще и вещи не столь бытовые и очевидные. Давайте немного покопаемся не в чужом грязном белье, а в этимологии имен, что даны персонажам книги. Персонажей туева хуча, поэтому всех охватывать не буду, возьму только тех, за кого лично мой глаз зацепился. Понравится игра – можете дальше продолжить сами.

Итак, достаточно много женских персонажей с именем Надежда, словно отражение самой эпохи – когда с развенчанием культа личности появилась надежда на какие-то права и свободы.
Покровитель главного героя, Михаил Данилович Михайлов, не случайно имя Михаил тут аж удвоенно – отсылка к образу архангела Михаила, который еще и Архистратиг Михаил (др.-евр. ‏מיכאל‎, ивр. ‏מִיכָאֵל‏‎‎‎ [mixåˈʔel], Михаэ́ль — «Кто как Бог?»; др.-греч.Αρχάγγελος Μιχαήλ) — ангел, упоминаемый по имени в ряде библейских книг. Святой Архангел Михаил — главный архангел, являющийся одним из самых почитаемых Архангелов в таких религиях как христианство, иудаизм и ислам. В православии его называют Архистратигом, что означает глава святого воинства Ангелов и Архангелов.

Что же касается самого главного героя который Григорий, но его все пытаются именовать Гоша (Георгий). В отличие от Георгия, ассоциирующегося с Победоносцем, Гриша ассоциируется с Распутиным и Отрепьевым, возможно, поэтому окружающие подсознательно упорно переделывают Гришу в Гошу и сам персонаж принимает это имя, претендуя на лавры Победоносца, по сути являясь лже-Гошей. С кем же борется наш лже- Победоносец, если кошек и младенцев в расчет не принимать, а сцены насилия с ними ассоциировать как отсылку к своеобразным жертвоприношениям?
Он борется с Михайловым, противостоит ему и ненавидит. Он борется с Мукало, Юницким, Саливоненко, дурачком Адамом (род людской пошел от него согласно Библии). При том что Юницкий от слова юница(трилетняя, рыжая телица, или тёлка) была употребляема при жертвоприношениях. Обрядовые подробности заклания телицы и обращения ее в пепел изложены в кн. (Чис.19:1 ,10). Значение же этой жертвы указано ап. Павлом (Евр.9:13 ,14). Телица долженствовала быть рыжего цвета, так как желтый, или рыжий цвет считался символом греха. Мукало, косноязычный — Гнусавый (гнусливый, гнуса), гугнивый, заика, картавый, шепелявый, лепетун, мямля, ворона, байбак, рохля, тюфяк, тряпка, кисель, слюнтяй, шляпа, хлюпик, вахлак, слабак. А Саливоненко Евсей и вовсе просто песня, его фамилия и имя дословно: Бог Лесов Благочестивый. Про имя Адам пояснять не нужно, думаю.
Посмотрим теперь с точки зрения этимологии имен на две семьи, оказавшие значительное влияние на обстоятельства жизни главного героя. Бройды: Цвета (от Цвия, означает «газель»), Вава (от Велвел означает «волк» на идиш), Ира – миролюбивая, она именно так и настроена к главному герою, Надежда Григорьевна (по отчеству сразу ясно – чья это надежда). Итак, на что же надеется общаясь с Бройдами Лже-Победоносец? На выход в высшее общество, что представлено Геннадием Арским. И опять с именем и фамилией все прикольно получается. Геннадий Арский – чье имя переводится как благородный, знатный, а фамилия напоминает сценический псевдоним и кажется придуманной. Но все гораздо прозаичнее. Арскими людьми в старину называли удмуртов. Это шло от татар и чувашей, которые называли удмуртов словом ар. В Татарстане и сейчас есть город Арск, где живут по преимуществу удмурты. От названия города тоже могла образоваться фамилия. Был и другой источник этой фамилии – старое, очень редкое имя Арский. В Древней Греции так звали основателя Парфянского царства.
То есть к благородному царю стремится наш главный герой, это вам не баран накашлял. А вот Бог лесов Благочестивый Гошу не устраивает и от Гоши огребает. Интересная закономерность...

Вторая семья – это семья Журналиста, это в первую очередь Маша, Коля, Рита Михайловна. Маша (Мария) вспоминается сразу новый Завет и непрочное зачатие ребенка на букву И, Николай (отсылка к Святому Николаю угоднику, который лже-Георгия так и не примет), а их мать Рита (именно в таком варианте это имя переводится с хинди как «смелая») и заметьте Михайловна, своеобразный намек на то, что, как и Михайлов Михаил, она тоже будет противником главного героя. При чем проводником, человеком создавшем ситуацию, благодаря которой к благородному царю Гоша не попадет, будет Илиодор. Вот нужда выписывать случайного в общем-то, проходного персонажа и зачем-то давать ему такое имя: Солнцедатель.
Прям от Ветхого завета через языческий культ Солнца к новозаветным приключениям? Читателю остается выбор – как трактовать все эти намеки, отсылки и ассоциации.
Но в том, что это произведение многослойно и имеет несколько смысловых уровней, лично я не сомневаюсь. Гениальности автора это не умаляет ничуть и вполне оправдывает местами корявый и изобилующий повторениями текст, словно намекая на его вторичность по отношению к происходящему в целом.

Спасибо Долгой Прогулке -2016 за наши конспирологические изыскания.

Энциклопедия жизни Фридриха Горенштейна проста в эксплуатации, хотя и требует к себе особого внимания. Можно потратить на нее сколько угодно времени, даже заниматься ею постоянно. Объем (что-то порядка тысячи страниц) и содержание вполне все это предполагают. Время, собственно, то, о чем идет речь в "Месте", то, что для него требуется и то, чем пользуется постоянно сам Горенштейн. С каждым разом перед тобой открываются все новые и новые горизонты, они рушатся на тебя из-за угла, из темных подворотен тухлых советских городов, из тайников твоего неокрепшего мировоззрения.

Этот грандиозный труд по достоинству оценить невозможно. Сам Горенштейн говорил, что никакой великий не сможет подвести сам себе итог, отдавая дань мелкому. Кто-то другой говорил, что именно в этих мелочах скрывается дьявол. А еще кто-то придавал им основополагающее значение. Если отталкиваться от этой самой теории мелочей, то "Место" - одно из самых подробных произведений в мировой литературе. По крайней мере, я другого такого не встречал.

И здесь никто не оперирует застывшими формами, противопоставляя грубости материального некую эмоциональную грусть, рассусоленную на 150 страниц. Напротив, Горенштейн всегда и везде находит ясное, практическое, порою даже циничное обоснование. Конечно, ничто не появилось сразу, не мог Гоша Цвибышев, главный герой произведения, сразу же взяться за перо и невероятно чутким и доходчивым литературным языком описать годы своего мытарства в юности. В этом, пожалуй, единственная разница между автором и его героем. Прошли годы, писатель заматерел, научился собственным правильным формам, родился истинный автор, а Гоше Цвибышеву досталось только его место.

Произведение особенное по многим меркам. Соответствуя духу времени, оно о переменах в нашей стране, которые меркнут на фоне прогремевшей войны, довоенных кошмаров, смерти Сталина, хотя и является последним всплеском перед долгими годами застоя. Именно отсюда выползают бунтари-шестидесятники, грозные обличители власти, всю жизнь получавшие от нее дачи и спецпайки. Именно тогда зародилась нынешняя пластмассовая политическая система, когда, грязно ругаясь в каком-нибудь очередном ток-шоу, противники заканчивают вечер вместе в уютном кабачке, посмеиваясь над собственной аудиторией.

Среди них не было Горенштейна. К такому выводу придет каждый, кто прочитает хотя бы 100 страниц "Места", того, чем все начинается. Походит вместе с Гошей по коридорам рабочего общежития, уткнется носом в неподражаемое уродство системы стройтреста, прочувствует каждым нервом состояние человека, который один во всей вселенной. Бог наградил его разумом, но здесь же, в насмешку, присобачил тонкий вкус, чуть ли не неврастеническое ощущение гармонии. Попробуйте с ним поживите вшестером в одной комнате, среди потных тел и вонючих разговоров о низменном. Какой-нибудь прелепин, кстати, здесь обязательно описал бы туалет, один на весь этаж, в подробностях и со знанием дела. У Горештейна я ничего подобного не увидел.

Все эти ужасы советской системы не поймет тот, кто с ними не сталкивался, кто в настоящий момент не наблюдает чего-то похожего. В этом, возможно, недостаток произведения, потому что оно для очень узкого круга читателей. На юность ничто подобное не производит впечатления, а в старости уже поздно. "Место" кажется абсолютным безумием скопления тысяч страниц, но это ощущение пропадает быстро. Дальше тебе только жаль, что книга такая тонкая. Вот, я читаю ее в третий раз, в ущерб самому себе, под недовольный ропот других произведений.

Сравнивать "Место" с другими грандиозными произведениями советского периода, например, с "Пирамидой" Леонова, довольно бессмысленно. "Пирамида" в своем итоговом воплощении доработана стариком, в ней мудрость и опыт поколений. "Место" же пропитано юношеской невротичностью, порывистостью, порою нарочитой, нужно признать, неумностью. Пусть и писал Горенштейн уже в возрасте, пусть и писал уже о 30-летнем. Гоша Цвибышев в чем-то родился уже с задатками старика, а в чем-то так остался навсегда юным сопливым шкетом.

И это еще немаловажный момент - Горенштейн своим окончательно взрослыми средствами смыслового анализа дает возможность прикоснуться к молодости кому угодно. Без чего-то наигранного, неестественного, сюси-пуси, ах это, а, я вспомнила! Время - тот материал, которым автор пользуется легко и непринужденно. Здесь нет болезненного наваждения Ремарка или Исигуро, а вполне современная машина времени, с помощью нее автор направляет куда угодно бьющий в небо столп воспоминаний и вероятностей. Он, конечно, не единственный такой волшебник. Есть Сарамаго, даже Харуки Мураками, как это ни странно.

Откуда-то из времени же Горенштейн выуживает куски чего угодно - чувств, мыслей, ощущений, переживаний и неумолимо, последовательно и созидательно лепит из них свое полотно. Если где-то существует победа человека над действительностью, победа разума над повседневностью, то вот она, перед нами, не в пестрых разноцветных тонах переливчатой мишуры, выдуманной бездельниками и претенциозными, а в серо-темных красках реализма, человека практического, творца, что находится здесь и сейчас. Почему, например, так прекрасен Венедикт Ерофеев? Потому что смог подняться над повседневностью. Убить спившегося врага его же оружием, найти романтику там, где ее искали всегда, но отыскав, тут же теряли, в пьяном угаре заполучив очередную дозу трезвости и похмелья. Попробуйте перепить время.

Горенштейн нам предлагает иной вариант, абсолютно трезвый, - победу разума над собой, над историей, над событиями. Это гораздо более сложно, чем подвиги бойцов в закрытых кабинетах, в ночном шуршании одинокого интернета, ибо предполагает недюжий практический опыт. В этом отношении "Место" Горенштейна совершенно и прекрасно, как может быть совершенен и прекрасен трактор в глазах механизатора или приспособление для безопасного получения взяток для чиновника.

Название произведения чутко определяет его узкую специализацию. Место. Каждодневный реализм без капли романтики, без надуманного геройства и трусливого бегства в мир иллюзий. Это Место Горенштейна. У каждого оно свое. Кому-то срочно нужно на время вжиться в шкуру Цвибышева из-за проблем в реальной жизни, кто-то радостно посчитает, что он лучше него, дай только возможность посравнивать, кто-то скажет, что тема советского времени неинтересна, что игры политические скучны, а его дедушка воевал за родину, кровь проливал, стукачом не был. Никто не был, страна, всегда державшаяся исключительно на доносах и палачах, вся розовая и пушистая. У каждого свой Цвибышев внутри, свой истинный облик, который выставлен напоказ только в "Месте".

Потому нет смысла советовать читать Горенштейна. Он в каждом настолько, насколько позволяет жизненный опыт, возможность мыслить технологически и все это на фоне той самой страны, на языке которой мы здесь читаем и пишем.

Если вы смогли прочитать этот отзыв от начал до конца, то, возможно, вы прочитаете и "Место".

Место, о котором когда-то писал Фридрих Горенштейн, у каждого свое. Но этот самый каждый всегда один из многих в огромной толпе, что стучит копытами, отмеряя ровные шаги строем в тупом марше на восток. То, что имел в виду Горенштейн всегда налицо - одинаковое мышление, одинаковая реакция на его произведение, писанные как под копирку отзывы в одинаковое время. Стоять, шагать, бояться, равняться, не дергаться. Вдруг кто заподозрит в излишнем индивидуализме. Это так просто и спокойно, когда не грозит предстать перед другими в своей истиной личине, а только сидеть, протирать штаны, дежурно улыбаться, говорить и писать то, что укажут. Стадность - основная тема произведения Горенштейна. "Место" не рассчитано на массового читателя, привыкшего к стандартным, вычитанным из аннотаций, оценкам. "Место" - это не литература, это сама жизнь. Можно ли что-то понять о жизни, только читая о ней, наблюдая за ней в окно или на экране? А потому - Горенштейн так и останется непонятым по причине недоразвитости большинства, особенно если заставлять его читать. Процесс принуждения в данном случае совершенно бессмысленный, ибо здесь все очевидно в своей четкости - либо ты понял "Место", либо нет. И никакие лекции не помогут брюнету играть лучше блондина в шашки.

И даже течение времени, которое в явной форме обозначено в произведении, не имеет такого уж значения для читателя. Анти-марсельпруст - Фридрих Горенштейн более чем убедительно показал - где начинается русская вялотекущая аморфность и где она тут же заканчивается, не снимая калош. Ощущения распознаются мгновенно, их не нужно вспоминать, действия и мышление перед нами, мы только кричим, оставаясь в душе совершенно спокойными. Иными словами - прустовщина, высасывающая всякую чепуху их десятилетий бессмысленного существования, противопоставляется произведениям Горенштейна, где личность подминает время под себя. Главным и несравнимым для нас, ежеминутно умирающих, постоянно узнающих об ужасном и считающих падающие с неба самолеты, всегда останется сама человечность. Кто сохранит ее, выгнанный на улицу из общежития, используемый уродами в политических целях, читаемый всякими недоумками. Очкарик не оценит, девушка не поймет, старый мент греет совсем другое место. Где его место? Свое ношу с собой. Чтобы прилипнуть местом к месту. Было бы медом намазано. Но буду петь песни о патриотическом.

Спасибо, Фридрих Горенштейн, за маски, сорванные с читателей, за душевный стриптиз как насмешку над лицемерами, за великий труд своего времени.

"Господа, вы звери, - говорит прекрасная героиня Елены Соловей, - Вы будете прокляты своей страной". Никита Михалков снял много хороших фильмов, и одной только "Рабы любви" было бы довольно, чтобы оставить его в истории кинематографа. В "Солярисе", кажется, никто не говорит ничего, столь же знакового, но одного этого фильма было достаточно, чтобы миллионы зрителей назвали Тарковского и Лема любимым режиссером и автором. Сценаристом обеих картин был Горенштейн, их утонченной условности, остраненной отстраненности я невольно ожидала, готовясь познакомиться с ним в писательской ипостаси. "Место" оправдало ожидания с точностью до наоборот. Как готовиться к путешествию на цеппелине а совершить его посредством асфальтоукладочного катка (под цилиндром).

Сказать, что роман тяжел - ничего о нем не сказать. Это как провал, шагнув в который с первой страницы, все падаешь, падаешь и падаешь следующие тысячу. Поначалу еще надеясь, что вот сейчас все потихоньку начнет налаживаться, справедливость восторжествует и герой, а вместе с ним и ты, читатель, получишь возможность проявить лучшие качества, до поры дремлющие под спудом тяжких жизненных обстоятельств. Это ведь так работает: вынужденный выживать, ощетиниваешься иглами и колючками, сколько их в тебе ни есть, но попав в благоприятные обстоятельства можешь позволить себе предъявить миру то лучшее в себе, чего не покажешь тупости, злобе и ограниченности. Ибо сказано: "Не давайте святыни псам и не бросайте жемчуга вашего перед свиньями, чтобы они не попрали его ногами своими и, обратившись, не растерзали вас».

Его зовут Григорий Цвибышев, но окружающие никогда не дают себе труда назвать полным именем, сократив уменьшительное отчего-то не до Гриши, но до Гоши. Сыну репрессированного генерал-лейтенанта Цвибышева, удалось избегнуть частой для детей "врагов народа" участи попасть в детский дом после ареста родителей. В его случае отца прежде разжаловали, исключили из партии и перевели на унизительную должность завхоза термосного завода. Потому в момент ареста (как проворовавшегося хозяйственника, не как шпиона), жена не была арестована вместе с ним, скрылась, воспользовавшись чужим паспортом, что незнамо как оказался в ее распоряжении. И для четырехлетнего мальчика началась та единственная жизнь, какую он знал - в унизительной бедности, грубости, скудости.

Бедность не порок, но нищета мать всех пороков и на примере героя читателю предоставится неоднократная возможность в том убедиться. Признаться, не люблю Достоевского, но в галерее созданных им образов маленьких людей есть такие, какими не могу не восхищаться. Сначала Гоша Цвибышев кажется не Раскольниковым даже, но Макаром Девушкиным, однако уже к финалу первой части в нем проступает мармеладовская расхристанность, даже свидригайловщина, которая последующим течением событий будет только усугубляться.

Я не знаю сейчас, как будет раскрываться цветок зла этой книги в уме и сердце, хотя любопытно будет сравнить сегодняшнее свежее впечатление от нее с тем, какое сформируется через полгода, год. Скажу только, что это самое глубокое и подробное исследование феномена сталинизма, какое до сих пор встречалось мне в литературе. За этим одним "Место" стоило читать (хотя сцена убийства Голованова повергла в состояние неумолкающего внутреннего крика, не крика - визга). Тяжело, но не жалею. И я не хочу снова в СССР.

Болезненная гипертрофированная чувствительность.
Человек словно оголенный нерв; случайный мимолетный взгляд, любое неосторожное слово пронизывают насквозь, обжигают, лишают дара речи.
И всё вокруг воспринимается крайне остро, преувеличенно сильно, гипертрофированно болезненно… Словно режут тебя, снимают заживо твою кожу, посыпая свежие раны солью… Состояние пугливого зверька, который вздрагивает от любого звука.
Кто-то переживает подобное в 14-15 лет, а главному герою 29. Униженный и изничтоженный. Дитя своей эпохи и своей страны, он родился не в то время, и не в том месте, он борется за койко-место в общежитии, единственный кусочек в этом мире, который можно назвать своим.
«Койко-место – это постоянно и логично как сама жизнь… Это и есть сама жизнь, и без койко-места человек утрачивает свое человеческое начало…»

Один из самых популярных образов отечественной литературы – маленький человек – был бы не полным, не будь романа Фридриха Горенштейна. Десятилетия советской власти во времена правления Сталина воспитали новый подвид, политическую мутацию маленького человека. Запуганного, загнанного, мелочного, полуголодного, жадного до любой крохи с чужого стола, подавленного и униженного. Внешние обстоятельства превратили человека в существо, а его жизнь в существование. Душу, какие бы то ни было благородные порывы, чистые и светлые проявления её – вытравили, изничтожили, измельчили. Сгорбленный шакал, опасливо оглядывающийся, смотрящий на окружающих исподлобья, страх вперемешку с непомерным (казалось бы, откуда?) самомнением. Он неспособен защитить себя. «Умение глотать обиды было для меня тем же теперь, что для тигра зубы, а для зайца ноги…»

Я читала первые главы романа и почти физически ощущала уязвимость главного героя, не отпускающее напряжение, и даже минуты здравомыслия, когда он был «вне опасности», меня не оставляло чувство саднящей раны. Как болит сердце после внезапной и сильной боли, так может болеть и сама душа.

 Само воплощение униженности и беспомощности, главный герой этого романа вызывает у других героев одно желание – ударить еще сильней. Эта агрессия у кого-то физическая, у кого-то выраженная только на словах или в презрительном взгляде – но все-таки агрессия, просыпается у внешне мирных и добропорядочных граждан, у самых обычных людей. Почему? Как? Отчего такая реакция? Мне кажется, все просто. Во взгляде, в походке, в тщедушном теле, неловкости и забитости, во всем облике этого недочеловека, читается одно – предчувствие очередного удара. Он не ждет ничего хорошего от людей, не верит в это хорошее.  И встречая этот взгляд, полузаискивающий-полуненавидящий, окружающие испытывают одно – глухое раздражение и неприязнь. 

«Нищенская юность, растраченная на борьбу с материальными невзгодами, заложила во мне большинство будущих пороков, достигших силы в период зрелости: физическая слабость от недоедания развила болезненное тщеславие и мужскую стыдливость, общественная ничтожность родителей, особенно, как я считал, в послевоенный победный год, развила лживость, постоянная нужда в поддержке со стороны развила отсутствие бескорыстия во взаимоотношениях с людьми…»

«Хрущевский полусвет и брежневская полутьма» - так описывает свою эпоху Фридрих Горенштейн. Его роман – это бурное, непонятное и невнятное время после смерти Сталина. Робкая надежда на лучшее будущее, неожиданная радость тем ничтожным крохам свободы, что появились у людей и «буйно-радостное революционное чувство оплевывания бывших святынь». Эта книга необыкновенна. Хотя возможно, с литературной точки зрения это не так. Но посмотрите на нее с высот истории! Оглянитесь на ту эпоху, глазами человека постсоветского пространства, того, кто не жил и не выживал в 40-50х годах, того, кто не дышал страхом арестов, ссылок и расстрелов. Посмотрите внимательно – то, что вы увидите в этом романе невероятно.

Дальше...

«Конец 50-х годов характерен наличием революционных иллюзий в определенных кругах, но без революционной ситуации. Отсюда мгновенная ломка не общественных устоев, а душ, умов и личных отношений».

Маленький человек, песчинка, пылинка истории, то загнанный и забитый, то надувший щеки от собственной важности, на самом деле лишь инструмент автора. Это возможность заглянуть нам под глянцевый идеологически правильный покров советской действительности и увидеть там самого человека. Год от года, когда я преподаю историю XX века, дети задают мне (в той или иной вариации) один вопрос – а почему после смерти Сталина и XX съезда ничего кардинально не изменилось. И я пускаюсь в долгие рассуждения, привожу аргументы, доказываю и ставлю под сомнения постулаты. Думайте – призываю тем самым я. Подумайте и поймете! Так вот эта книга как раз дает те самые ответы, и дает она их так наглядно, так ярко и выкристаллизованно, что и добавить нечего. Читайте сами.

Конечно, я не утверждаю, что в художественном произведении вы вдруг откроете истину, но знаете, сама форма этого романа, его главный герой, такой неприятный и отталкивающий, вся его история, почти невероятная и в то же время до боли банальная, всё это в совокупности – бесценный материал. Я не думаю, что сам автор претендовал на эту самую истину в последней инстанции, да и мысли, которые он вкладывает в уста своих героев доказывают это. Мне кажется, людям того поколения важно было высказаться и быть услышанным. Ведь они видели всю жизнь изнутри. А мы, сегодняшние, можем посмотреть на нее только снаружи. Через страницы учебников и экраны ноутбуков. Загляните же, посмотрите, что это такое – «период, народу непонятный и раздражавший его»;. И может наша история, станет вам более понятна.

«Приступая к описанию недавних и столь странных событий, происшедших в нашем, доселе ничем не отличавшемся городе, я принужден, по неумению моему, начать несколько издалека…»
Так начинается роман Достоевского «Бесы». Почему «Бесы»? Единственно по той причине, что произведение Фридриха Горенштейна - своеобразное продолжение романа Достоевского, кроме явных параллелей, полемики, схожих образов, Горенштейн вводит в свое произведение эпизоды из Достоевского и заочно полемизирует с автором «Бесов». «Мой постоянный оппонент»... Но об этом позже, сначала…

…несколько слов об авторе
Фридрих Горенштейн родился в Киеве в 1932 году и пережил тяжелое детство, которого не было. Его отец, профессор экономики и партийный функционер в 1937 году был арестован и расстрелян. Мать, опасавшаяся репрессий как жена врага народа, скрывалась с сыном у знакомых, а в начале войны, во время эвакуации заболела и умерла. Горенштейн оказался в детском приюте, затем после долгих скитаний жил у родственников в Бердичеве. Окончил Днепропетровский Горный институт, работал на шахте в Кривом Роге, после аварии и полученной травмы был уволен, долгое время вёл полулегальное существование в Киеве, был строительным рабочим (этот этап биографии послужил основой для первой части романа «Место»), одновременно пробовал себя в литературе.
В 1962 году Горенштейн поступил на Высшие сценарные курсы в Москве. По его сценариям были поставлены такие знаменитые фильмы, как «Солярис» Андрея Тарковского, «Раба любви» Никиты Михалкова, но вот литературные произведения не печатались... Осенью 1980 года, «измученный политической и этнической дискриминацией, он оставил отечество».

Творческая судьба, казалось бы, не уникальная для антисоветского интеллигента, не печатали многих, но удивительно, что произведения Горенштейна не выходили даже в самиздате, т.е. были неизвестны не только широкому, но и узкому кругу читателей. Возможно, причина в личном (не очень дружеском) отношении интеллигенции к самому писателю, автоматически «переносимому» и на его творчество: по отзывам современников Горенштейн был «неудобным» человеком с трудным характером, довольно нестандартными взглядами (лютый антикоммунист и антифашист — но не либерал)… ощущал себя гениальным бердичевским провинциалом среди столичных посредственностей». «Мне не давали жить два врага — правительство и либеральная интеллигенция», — говорил сам писатель.
Умер Фридрих Горенштейн в Берлине 2 марта 2002 года после тяжёлой болезни, не дожив нескольких дней до своего 70-летия. Произведения Горенштейна не стали широко известными и в современной России.

Романы-пророчества или «бесовское место»
«Место» – это книга, которая должна дойти до читателя в первую очередь, потому что она очень многое позволяет понять в историческом прошлом, и настоящем, и будущем».
Время описываемых в романе событий – 195* год, период хрущевской «оттепели». В центре повествования – судьба провинциала Гоши Цвибышева, его борьба сначала за койко-место в общежитие, как человека без прописки и, по сути, бездомного, затем за место в обществе, далее – среди людей и, наконец, «место под солнцем». Но ядро романа составляет описание организации и «работы» тайного террористического общества, напоминающего пятерку из «Бесов».

Хотя Горенштейн и спорил, не соглашался (не только в этом романе, но практически во всех своих произведениях) с Достоевским, в отношении «русского бунта» он приходит к схожему с автором «Бесов» выводу: в стране «без хозяина» при возрастающей оппозиции обывателей наступает время самозванцев. Параллелей с Достоевским у романа множество, помимо самой темы, это и ряд очень похожих эпизодов (например, народный бунт), «родственные» герои (Журналист и Степан Верховенский, Маша и Лизавета Николаевна, старик в больнице и Тихон). Очень занимательное сравнение обоих романов (а кроме того, биография Ф.Горенштейна и анализ его творчества) присутствует в книге Мины Полянской "Берлинские записки о Фридрихе Горенштейне" .

Подробно и вдумчиво исследуя террориста, писатель доказывает, что нет оправдания, высокого смысла или чего-либо подобного у такого вида «деятельности»; террорист – это неудачник, фанатик, действующий только по личным мотивам, политика или общественное дело - лишь оправдания.

Нужно отметить, что писательское мастерство Горенштейна бесспорно и несомненно, вот только по правильности слога, стилю изложения, «эпическому дару» писатель он, конечно, дореволюционный, слишком изысканный для второй половины 20-ого века. На примере романа «Место» можно выделить два, пожалуй, самых ярких художественных приема Горенштейна: «непрямое повествование», когда автор говорит «устами героя» (рассказ в романе ведется от первого лица, но неоднократно автор словно «перехватывает» нить повествования у героя, так в романе появляются философские размышления, критические оценки, умная ирония). А вторая художественная особенность, которая делает «Место» металитературой по принципу mise en abyme, – это огромное количество отдельных самостоятельных рассказов внутри романа: это история Журналиста и Висовина, повесть Орлова, выдуманный рассказ о покушении на Троцкого и т.д.

«Пока человек деятелен, он словно безмолвен, поскольку слова его второстепенны по сравнению с его деяниями. Иное дело говорящий паралитик, жизнь которого выражена в его речи. И, подобно тому парализованному партийцу, мужу покойной набожной старухи, я заговорил. И когда я заговорил, то почувствовал, что Бог дал мне речь».
Так заканчивается роман «Место». Как известно, нет пророка…