Место

Я правда не знаю, как написать рецензию, достойную этой книги. Точнее, я достаточно самокритична, чтобы признаться себе в том, что определенно не смогу написать рецензию, в которой уделю внимание всем без исключения заинтересовавшим меня аспектам книги, не вогнав при этом читателя сего опуса в кому от скуки. Поэтому я просто перечислю несколько основных вопросов, которые задавала себе во время чтения и задала бы автору при личной беседе (но, увы…).

– Меняется ли Гоша на протяжении книги? Совершенно нет. Кажется странным, что лишь в начале романа он стремится к тому, чтобы заполучить всего-навсего койко-место в общаге, да постоянный хлеб. А ради этого Гоша готов пройти через все унижения, нарушить все нормы и законы. А потом, встретившись с оппозиционерами,он вдруг начинает интересоваться судьбой России-матушки. Но если присмотреться, становится понятным, что политическая жизнь Гоши – это продолжение все той же борьбы за место, а родина-то и не так уж и интересует героя, как он ни пытается сам себя в этом убедить в многочисленных высокопарных внутренних монологах. Ведь в моменты гнева возвращается все тот же старый, обиженный на всех и вся, Гога, грозящий всем обидчикам кулачком и обещающий, дескать, вот я вырасту стану правителем всея СССР, и тогда вы все получите.
Я все внутренне надеялась, что чувсство к Маше, существу полубожественному и столь недосягаемому, все-таки хоть немного изменит Григория. Но этого не происходит (к счастью, ведь иначе я бы ни за что больше не поверила ни единому дальнейшему слову автора), и в последней части, после возвращению из того самого «южного, не названного автором города», Гоша таки занимает положенное ему место – становится разве что официально не названным и уж точно официально оплачиваемым стукачом. И смущает ли его хоть на секунду то, что он фактически стал тем же, кем были те самые «сталинские сволочи», что погубили его семью? Да ни сколько! И о судьбе страны, лишившейся гипотетической возможности быть управляемой столь выдающейся, по мнению протагониста, фигурой, как Григорий Цвибышев, Гоша перестает волноваться, как только он с комфортом устраивается в прекрасной «элитной квартирке» писателя. А потом жизнь и вовсе дает ему возможность еще и жить совершенно в другом городе, тем самым избавив его и от не столь мешающего герою шума от постоянных перепалок между женой и родителями. Да еще и любовница появляется. Да о какой тут родине-то вспомнишь, коль жизнь так прекрасна, а перед протагонистом стоит новая, довольно серьезная задача – стать долгожителем?!

– А любит ли хоть кого-нибудь в этой жизни Гоша? Родителей? Определенно нет. До реабилитации он и вовсе их стыдится и винит во всех своих бедах и невзгодах. А после признает, что не хотел бы встретиться со своим отцом, предпочитая чтить его мертвого.
Да, наверное, трудно любить тех, кого не знал. Но тогда, возможно, Гоша наш любил свою Машу? Полагаю, что нет. Несомненно, он восхищался ей как чем-то недосягаемым, таким далеким, ослепительным. Да, в конце книги протагонист спасает честь обесчещенной (простите за каламбур) Маши, женившись на ней. Но какова вероятность того, что он сделал бы это, не предложи ее родители взятку более, чем щедрое приданое за эту жертву со стороны Цвибышева? Вот и я сомневаюсь в этом.
Может, он любит Родину? Ну, а на этот вопрос я уже ответила выше.

– Почему же Горенштейн лишает имен некоторых персонажей и городов? Ведь большинство-то действующих лиц имеют оные, даже не являясь столь важными для повествования (ведь большую часть имен я и не припомню теперь, столь много их «прозвучало» на протяжении книги)? И, если Киев узнается довольно быстро, для того, чтобы понять, какой же «южный» город описывает автор, уже пришлось самую малость напрячься. И, обнаружив, что и у беспорядков в «южном городке» есть реальный «прототип» – а именно Новочеркасский расстрел 1962 года, интересовавший меня вопрос о том, был ли тот самый «известный журналист», которому так жестоко отомстил автор, реальным человеком (или несколькими людьми), отпал сам собой.

– Самый главный вопрос. Как?! Ну, скажите на милость, как автору удалось соединить в рамках одного произведения столь разные, на первый взгляд, плохо сочетаемые вещи?! Как можно писать книгу, уделяя внимание столь мелким и чисто бытовым моментам, как рацион главного героя, вплоть до точнейшего описания количества съеденной еды в тот или иной прием пищи, изношенность и «застиранность» его белья и одежды и т. д. со столь глобальными вопросами, как дальнейшая судьба страны? Как может автор, наделив главного героя кое-какими биографическими данными из собственной жизни, при этом практически ни разу не высказать собственного мнения с помощью Гоши, оставаясь совершенно безучастным, далеким литературным богом-наблюдателем, не вмешивающимся и не навязывающим своему герою ничего?
Как можно, уделив столько внимания описанию буквально каждой мелочи, что видит Гоша, и не оставив таким образом места для читательской фантазии, при этом заставить этого самого читателя все время анализировать буквально каждое прочитанное предложение, лезть во всевозможные источники (спасибо, Великий и Могучий Интернет!), снова анализировать?
А какой шикарный язык! Да не будь я поставлена в столь жесткие временные рамки, я бы определенно растянула чтение-беседу не на один месяц! Браво! Браво!!!

Множество не столь важных вопросов. Например:

• А какое время описывает автор? (более подробно об этом в рецензии моей сокомандницы, упоминающей о наших длительных обсуждениях данного вопроса).
• А почему Горенштейн не писал от третьего лица? Или, хотя бы, переходил бы о первого лица к третьему. Так как лично меня Фридрих Наумович не убедил в том, что Гоша тем или иным способом мог получить столько личной и довольно конфиденциальной информации из биографии того или иного персонажа.
• А как бы я вела себя, окажись я в подобных жизненных обстоятельствах? А вот не знаю. Правда. Ведь это была бы совсем другая «я».
• А был бы Гоша другим человеком, если бы он не лишился своих родителей? Особенности его характера, то, что он использует всех и вся в своих интересах – это следствие столь сложной жизни или изначальная, «природная», так сказать, данность?
• А кому же я могу посоветовать эту книгу? И как аргументировать мой совет? Зачем? Почему? Да и что я буду делать, если, посоветовав книгу кому-то близкому, окажется, что он или она не поймет ее, не оценит по достоинству, увидев лишь очередную историю «маленького человека» в литературе? Или услышу: «фу, какой мерзкий персонаж», как только ты читаешь книги о таких героях? Или: «автор же настоящий враг нашей родины, раз такое пишет»? Ну, а чужому человеку я точно не стану ее советовать (благо, хоть в многочисленных беседах с сокомандницами я хоть немного выговаривалась во время чтения. А не будь у меня такой возможности, невысказанное бы просто разорвало меня!)...

Ищу свое место в мире и все время замираю от страха: а вдруг оно мне не понравится?

Жил-был маленький человек... Так начинается история абсолютного большинства ранее и ныне живущих. Кто более, кто менее, но редко чья жизнь становится действительно выдающейся. Что интересно, многие изо всех сил стремятся стать больше, часто ценой счастья, а то и жизни своих ближних. Но слава мимолетна, жизнь коротка.
Жил-был слабый человек... И это тоже начало одной из множества историй, потому что внутренняя сила - странная вещь, даже самые сильные стержни ломаются, а слабые душой могут проявить удивительную стойкость перед лицом разьяренной толпы.
Жил-был несчастный человек... О, ну хвала всем старым и новым богам, истинно несчастных людей все же не так и много. Конечно, жизнь это череда испытаний и страданий, но и в ней есть место счастью, или, хотя бы, покою.
Очень хочу написать дальше жил-был ничтожный человек, но я, как женщина (и как человек мыслящий), могу понять, принять и простить.
Давайте начну просто: жил был человек...

Дальше...

Отчего-то на ум мне приходят слова "не я такой, жизнь такая". Слова универсальны для любого времени (было ли оно, то легендарное спокойное время?). Все мы дети своей эпохи, как бы ни пытались думать иначе и играть в переодевания. Время и место - вот они, определяющие, координаты.
Товарищ Горенштейн назвал свой роман именно "Место", вынеся время в заголовках. Время-то какое, ого-го, первое послевоенное десятилетие, развенчание культа товарища Сталина, хрущевская оттепель (в украинском языке на уроке истории нам говорили відлига, как по мне, это точнее передает дух тех событий). И далее, по хронологии - года идут, страна меняется, с ней меняется и наш маленький, слабый, несчастный, ничтожный человек.
Мир Цвибышева - это мир вещей. Выросший в нищете и страхе, обладающий интеллектом и критическим мышлением, вынужденный не верить никому, наш гражданин видит надежность и постоянство только в вещах неодухотворенных. Самое важное - это его койко-место (страшная то какая комбинация слов!), на койко-месте личное одеяло и роскошь - личная подушка. В тумбочке - его (и только его!) еда, в голове его (и только его!) мысли. Мысли о том, как сэкономить и отложить на учебу в университете, как позавтракать в одиночестве кипятком и карамелькой, как остаться на своем койко-месте, при своих парадных штанах и вельветовом пиджаке. В библиотеке - его окружают вещи, в гостях - вещи, везде вещи, а не люди. Вынужденный жить агрессивном мире, вынужденный искать защиты у неприятных для него людей, изломанный, но не сломанный человек. Неприятный, глубоко неприятный мне человек.
На протяжении романа вокруг вас будут плясать бесконечные описания хорошего (или плохого) белья, одежды, посуды, денег, женщин. Да, Гоша и женщин будет любить только как красивую вещь, которой можно и не обладать, а просто смотреть. Сомнительное удовольствие было наблюдать за киевскими красавицами, каждую из которых наш герой оценил и поставил пробу. И ведь не только на женщинах. Все люди в мире Гоши оценены, как полезные, бесполезные, опасные, презираемые. И когда людей вокруг станет слишком много, когда нашему "инкогнито" дадут наконец то выйти из страха и лжи - тогда и проявится настоящий Гоша. И чем дальше, тем больше появится в нем человеческого.
Как по мне, все дело в социализации. Подумайте, ведь на протяжении киевского периода жизни у Цвибышева был крайне ограниченный круг общения, да и большинство из этого круга стремилось унизить или оскорбить его (замечу, заслужено). Возможно, для интеллигента, коим наш герой, без сомнения, являлся, самое сложное было жить в условиях не материальной, а моральной нищеты? И от этого его любовь к качественным вещам... И "качественным" женщинам.
Глазами главного героя автор показал нам целый мир. Хочется верить, что не предвзято, если это вообще возможно для такой истории. Хотя, как известно, жизнь все расставляет на свои места. И награды, и памятники. Горенштейн в романе описал множество разнообразнейших характеров, много судеб, и я не знаю, как много из них имели реальных прототипов. Конечно же, события в Новочеркасске я узнала. И судьба директора завода, описанная просто таки документально, и озверевшая толпа, насилующая и убивающая в пьяном угаре. Русский бунт? Нет, форменное русское безумие. Однако, предвестником всего этого была короткая поездка в поезде, где на примере двух купе показали такой типичный срез нации. Мужики и интеллигенты, наверное вечное противостояние двух течений, которые то пересекаются, то делятся своими элементами, периодически доминируют друг над другом, но всегда текут отдельно, не смотря на время и место. Нет в этом ни трагедии, ни восторга, всего лишь жизнь.
А что же наш герой? Пройдя очень непростой путь от реабилитации и антисталинских настроений до осведомителя в КГБ, Гоша проходит такой же сложный личностный путь. И женщина всему виной. Первая женщина, которую он любил как человека, а не как вещь. Те, кто читал роман, поймут: когда Гоша не пошел мыть Машу к колонке с водой, он человеком для меня стал. Это был действительно сложный выбор, и он его не делал, поскольку выбрал единственный приемлемый путь - защитить свою женщину. Вещи так не защищают.
Маленький человек не превратился во властелина России, но оказался сильным и достойным мужчиной. Да, именно достойным своей женщины и почти своего ребенка. А самое главное - он получил свое место в пространстве. И, возможно, именно эта извечная борьба за место под солнцем, за право быть счастливым - и есть смысл нашего существования.
Последние страницы книги - они же первые. Взрослый, зрелый мужчина, рассказывает свою историю, которую хочет сохранить для вечности. Да-да, именно для вечности. Мы вообще многое для этого делаем, оставляем потомство, пишем стихи, сочиняем музыку. Это все - чтобы после нас что-то осталось на земле. Все тлен, кроме памяти людской, и только в наших силах оставить эту память доброй.

Люблю и ненавижу эту книгу! Чем больше меня бесил Цвибышев с его ничтожностью и самомнением, подлостью и самооправданием, тем больше восхищалась талантом Горенштейна. После романа совсем не хочется употреблять местоимение "я". Само повествование где-то слишком затянуто (товарищи по книге даже знают где. Да-да, чудесная борьба за койко-место. Продираешься через плотные джунгли, задыхаешься в узком проходе, испытываешь панику при малейшей мысль о том, чтобы снова оказаться внутри главного героя - можешь продолжать играть в игру "продолжи ряд". Так, слишком большое отступление. Тут закроется скобка). И эта тянущаяся пластинка невероятно выводит из себя, концентрирует тучи на небе и заставляет всей душой ненавидеть всех людей, у которых есть хотя бы 1/100 вот такого вот Цвибышева, то есть всех.

Во время ничтожного ковыряния за койко-место еще какой-то зародыш жалости шевелился где-то на задворках совести по отношению к этой гусенице, но с момента ее трансформации в мотылька во время реабилитации отца - все, финиш. И вот тут я прозрела. Как всегда невероятно доставляли не какие-то внутренние изменения в личности героя (хотя они, если отойти о твсего пережитого, прекрасны), а то, что его окружало. Описаны типичные 50-е с развенчанием культа, зреющим недовольством и расколом в обществе, сохранением еще старых традиций, но вот уже болтается на прогнившей ветке коммунистической идеи "новый человек", облизанный и разложенный на мельчайшие молекулы в учебниках и партийных планах, которого многие ласково называют "совок". Они тут часто поглядывают со страниц и можно сделать разветвленную классификацию. Только грустно от этого как-то. Мало что сейчас поменялось, кроме бешеной порции дикого капитализма в щи. Как мне кажется, ГЦ - идеальный пример того, что при наличии хотя бы капельки цинизма в ученом мире можно было ожидать от гомункула.

Жил был такой ̶Г̶о̶ш̶е̶н̶ь̶к̶а̶ Гришенька, весь несчастненький и всеми обиженный - родителями, мерзкими дядьками и тетьками, которые это щуплое и довольно подлое создание кормить не хотели, системой. Не было у него ни друзей, ни людей, которые к нему бы хорошо относились, а девушки просто не замечали. Но он парень не промах, планку не опустил, хвост иногда серпом, а иногда молотом. И все, что с ним долго случалось в этой почти эпичной борьбе за кровать (нет, даже не кровать - это придает человеку хоть что-то значительное -, а за койко-место) совсем не несправедливость судьбы и какая-то подлая ошибка. Нет, этот Григорий - мерзкая пиявка на теле гипотетического, абстрактного и идеализированного общества. Только он такой не единственный. Однако нам суждено видеть мир именно его глазами, залезть в эту мерзкую шкуру и до самого конца испытать всю гамму ощущений от его падения на самое дно во мнении окружающих людей, унижений и отчаяния до поднятия почти на самый верх. И чем выше мы вместе поднимались, тем сильнее становились. Это уже не один дрожащий то ли Гоша, то ли Гриша - это почти номенклатура. Сила, власть. Можно хоть сколько бравировать собственной самостоятельностью, независимостью и неподвластностью общественному мнению, но до Григория всем далеко. Все внутри меня бурлит и плещется от этой книги.

Банальная, но заключительная мысль. Григорий Цвибышев - новый маленький человек, только пришедший к успеху. С самого начала за его спиной и потрепанным пальтишко невольно мелькала старая и протертая до дыр шинель. Только ГЦ совсем не зря герой нового поколения - его может быть жалко в самом начале, но не жалко все оставшееся время, когда трагедия АА разворачивается в обратном порядке. Сильно, ярко, неизгладимо.

Это было долгое чтение по моим меркам. И дело не столько в объеме (а он весьма приличен), сколько в главном персонаже, особенно в первой части книги, где он особенно сильно раздражал. Великовозрастный вьюнош, весьма великого мнения о себе, постоянно в поисках то покровителей, то того, кого можно использовать, ибо он - страдалец, и все ему должны, и все-то ему не по росту. Дальше он не становится лучше, отнюдь - просто вместо описания своих страданий он переходит к описанию действий и событий, и становится полегче. А еще дальше все слышнее голос автора, хоть и прячется он за первым лицом героя - и вот его анализ и размышления действительно становятся интересными. Так от общажного койко-места мы пройдем через Москву до Ленинграда, наблюдая за "политической" деятельностью бесконечного приспособленца, ищущего свое место под солнцем, мечтающего о великом, и вполне малой кровью добывая себе столь желанный комфорт жизнесуществования. Кстати, та самая добивающая первая часть еще очень показательна в том смысле, что брехня это все про "страдания закаляют" и "то, что не убивает". Вляпавшись в серьезный жизненный кризис, довольно сложно выбраться из него человеком, и сдается мне, что гораздо больший процент выходит из таких передряг скорее в виде нашего Гоши, чем кого -то еще.
Препарирование эпохи после Сталина, вот этой вот внезапной свободы, с которой никто не знает, что делать, поэтому воспринимает как свободу накинуться на того, кто рядом и доступен - либо прошлым не вышел, либо национальностью, либо взглядами на предмет того, на кого нынче надо накидываться. Либо, если нападать не в духе растерявшегося - то впадает в ступор, перестав получать привычные инструкции - кого любить, кого ненавидеть, и что делать. Ну и куда же без набросков к довольно быстро пришедшей в себя организации, которая лихо сориентируется, что со всеми этими растерявшимися делать и как.
Отдельная боль - это пресловутое ощущение дежа вю, вечные переклички с эпохой нынешней и наметки того, чего ожидать после следующей части всем известного балета.
Особенно иронична в свете прочитанного новая метка времени, намекающая на бесконечное повторение истории - книга взята в библиотеке, и на обороте обложки сотрудниками черным маркером тщательно затушеван один из отзывов, которые так любят размещать на обложках. Угадайте, почему. Я даже специально поискала картинку в сети, чтобы выяснить, кто там что сказал - впрочем, могла бы не стараться, за время чтения весь маркер стерся от постоянного держания книги, так что, боюсь, придется библиотекарям начинать все по новой, цикличность наше все и во всем. Было бы смешно, как говорится, если бы не.

Это просто время такое было - сказать, как сплюнуть.

Времена, конечно, малоудобные, как ни посмотри. Закурить. Вон, смотри, сволочи, проститутки политические, портрет вождя не сняли, он у них, видишь ли, на учёте висит, без списания не снимешь. А уже Хрущёв. Хрущёва можно немного ругать, но Хрущёв – он мужик из народа, едри его в душу. Ну и то поглядеть - Хрущев людей из тюрем выпустил, которых Сталин посадил (на то она и власть).
Выпили, закусили.

Нарзан – хорошая вода, рекомендует Сам. А Сталин – он кто? Тут как-то не определишься, то ли образ, то ли эпоха, то ли идол, то ли портрет на стенке. Вот так и здесь, непонятно – курс-то всё время меняется. Вот, допустим, живёт человек маленький, нищенький и бедненький, убогий что прямо без слёз не взглянешь, живёт себе – да даже не жизнь это, а так, выживание одно. Думает, как бы карамели к чаю подешевше купить, да с кипятком её, родимую, а селёдку - это дорого, братцы, вот можно томатной пасты лучше взять, ту томатную пасту можно на хлеб мазать и неделю ею питаться, вполне удобно выходит. Вот живёт такой человек, ботинки бережёт, брюки порвал, но слава тому, кто там у власти – по шву порвал, зашить удобно, или там – трусы не стирает этот человек, ну так что с того – стыдно ему просто бельё самому стирать, а отдавать и того стыднее. Живёт и думает, что все кругом ему должны да обязаны, хотя люди (все-то это и так знают) ничего ему не обязаны. Живёт вот этот человечек, работает даже, впрочем, да и работу свою он терпеть не может и ненавидит её, а при случае не прочь и про коллег подлость сказать и начальство идиотами выставить (справедливости ради, там особо стараться и не надо). Человечек сей озабочен, как вы поняли, собою самим – и мир верится по его умозаключению вокруг, хоть жизнь его до того незавидна, а сам он до того мелок, что хочется пожелать ему быстрее уже как-то попасть под сталинские штыки, или хоть что там мог выдумать этот автор с нерусской фамилией. Но штыки всё не попадаются, не попадаются, а этот литературный уродец находит себе ещё одну заботу – кроме томатной пасты ему бы бабу, женщину то есть. Ну, ещё костюм хороший, да денег бы, причём не за работу и какие заслуги, а просто за сам факт обмороженных ног, отца-генерала, хотя, может, и не генерала, но кто там разбираться будет. Покуда персонаж этот странный, о котором тут немного в самом начале размышлений, пытается выбрать между шпротами и уборщицей Надей, появляется ещё и третья сторона его натуры – поиски, разумеется, самого себя.

Что есть он сам, этот условный Цвибышев? (о чем вам говорит сия фамилия? Кто мог бы быть её носителем? Сын генерала или врага народа? Почётный инженер предприятия или секретный агент канадской разведки?). Так и вот этот условный Цвибышев – червяк в навозе невероятной страны. Похвалить бы Сталина в этой компании. Набить бы морду тому, кто носит усы, в другой (тут уже от ненависти). Унизить бы того, кто послабее, открыть ногой дверь в кабинет, потому что я сын! Презирать отца до того момента, как начнёшь открывать двери ногами. Много врать, изворачиваться, думать, где поесть, как отвоевать свою кровать в общежитии (место, кстати, полученное вовсе и незаконно). Радоваться от несчастий других, поскольку несчастия других как-то облегчают свою собственную едкую участь. Что там – копошится человек в мирке, сочиняет, размышляет об эго, смотрится в зеркало (да так любит это дело, что будучи пойманным случайно за этим занятием, чуть не помирает со стыда). Поиски себя, поиски обозначенного места, поиски самого естества этой странной страны с её куда более страной историей – здесь политика народного пошиба, поданная через призму низов, которые могли, но не хотели, диванные политологи, дворовые критики – вот тебе кривое зеркало, через которое силятся пробиться эти мутные годы. Здесь герой говорит от первого лица, а вместо него в этом зеркале отражается совершенно другое – вроде бы образ, общий, собирательный, мечущийся, безусловно жалкий, проходящий свой опасный жизненный путь на обмороженных ленивых ногах, начинающий с поиска прокорма и заканчивающий в тепле и сытости, но в такой же лжи, убеждённый где-то там в начале в одних ценностях и утвердившийся где-то здесь, до точки, в других, вертлявый и тяжёлый, прошедший все этапы. Что за образ этот условный герой? Что за кажущаяся карикатурой реальность, начинающаяся и кончающаяся словом о Боге? Уж не то самое слово "народ" с маленькой тесной буквы, с той же самой, что начинается слово "ненависть" или там другое слово - "недовольство"?

(И то взглянуть:

)

Задуматься.
Закурить, затянуться.
Прокашляться и убрать книжку обратно в сервант. (Стоит между мемуарами Жукова и энциклопедией юного электрика).
Больше никогда её не извлекать на свет божий. Пусть стоит, густеет, вместе с этим всем вязким, непроходимым временем, с этими уж больно реальными людьми.
Гениально.

Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Все будет так. Исхода нет.

Главное место человека – место на кладбище. К нему он идёт всю жизнь. Заканчивается этот путь, длиною в жизнь, принятием. Начинается – отрицанием. По дороге человек занимает разные места, промежуточно проходя другие стадии между отрицанием и принятием. Человек оказывается в кровати, на работе, в баре. Школа, университет, больница. Мест в нашей жизни много.

Между делом, занимая места, человек их отрицает. Отрицает всё: положение в обществе (своё и чужое), недостатки (свои и чужие), желания и возможности, общество и правительство, и пр. Отрицают полезность и рациональность во имя ещё большей полезности и рациональности, в каждом месте есть то, что отрицают – каждое место именно и является местом по той лишь причине, что его отрицают.

Отрицание это зачаток бунта; бунт — причина изменений. Бунт, впрочем, дело достаточно сизифное, а на русское почве к его абсурдности добавляется ещё и беспощадность. Суть отрицания: прийти на место, выбрать его, и попытаться его изменить, чтобы оно перестало быть этим местом и стало другим местом. Сама идея абсурдна в зачатке – искать желанное место и приступать к его изменению, чтобы всплеснуть руками, сказать «ой, не то совсем» и пойти портить другие места и дальше. Человечество – паразиты, всё портят (А. П.)

Вся жизнь человек это непрерывная череда смены мест и попыток их изменить. Вариант воли к власти – менять места — везде навязывать своё я, свою волю. Масштабы разные. Кто-то навязывает волю в своей квартире, всячески меняя положение вещей в ней; кто-то навязывает волю в размерах страны, а то и мира. Вот не нравится место (логично бы...) – уйди; не нравится место – измени (логично же!) Не получилось изменить место – иди на другое место и меняй его (логично ведь?)

По-моему, это причина всех человеческих проблем. Страсть к перемене и изменению мест. Наверное, человек должен научиться изменять себя, под место. И будет хорошо. Человечество должно стать паразитами (С. П.)

Вернусь к началу: почему место на кладбище это «принятие»? Потому что в череде смен мест это единственное, которое человеку приходится принять окончательно, без вариантов, он ничего с этим местом не может сделать, придя туда. Удивительно то, что именно в таком месте и наступает покой.

Больше мы не хотим об этом ничего говорить,
С. П. и А.П.

"Место" - ровная нить рассказа: если за нее ухватился, текст не отпускает, до Достоевского автору далеко, но мощный талант владения словом очевиден, мне действительно трудно было отрываться от внутреннего монолога-повествования героя...
И запутанный клубок эмоций от читаемого: сочувствие, сожаление, осуждение, отвращение... клубок моих чувств и клубок переплетенных мотиваций персонажа, пестрый клубок света и тьмы со множеством оборванных кончиков.

Как получилось у автора так втянуть меня? Я не люблю читать рассказы от имени "отрицательного" персонажа, меня тошнит от обсасывания мелких пакостных мыслей очередного наполеончика, я терпеть не могу описании гнилого быта, вот именно борьба за койко-место в общежитии(!) - самая провальная для меня тема... и я не могла оторваться.

Откуда узнавание? Описываются 1950-е годы. Как я могу узнавать-переживать реалии? Неужели из рассказов бабушки о коммуналке или из историй матери о советских буднях?.. Нет, это и мой личный голодный студенческий опыт: потратить стипендию на книги (первая - трехтомник Стругацких, он еще на полке; еще одна - шеститомник Севелы в подарок) - и просчитывать, у каких родственников в какую очередь я буду ужинать, чтобы это казалось непринужденным (с тех пор не могу отказаться от бесплатной еды - заработала себе проблемку). Такой знакомый клубок эмоций: как меня воспринимают, бесправие и бытовая неустроенность... Но мне было 17! а герою 30! Вот это и привлекало, и отталкивало больше всего - узнавание и отличие.

Герой бесит. Он редкостный, отвратительный засранец. Но... он просто больной, затюканный человек с клубком психических отклонений, которые получил в наследство от репрессированных родителей и тоталитарного государства. Да он мог бы стать находкой для специалиста. Постоянная нищета вынуждает к корыстливости. Униженность стремится к компенсации гордыней. Зависимость от блата порождает крайнюю инфантильность. Как я бесилась от тридцатилетнего неудачника, который не может работать собственными руками, постоянно надеется на опекуна, одновременно унижая его, выдумывает о себе неведомо что, а его отношение к женщинам... И могла ли я до конца осудить его, доведенного до полуживотного состояния государством?.. Он физически неспособен работать - и не может идти на умственную работу, так как не пройдет стандартного анкетирования. Просчитывает мелочи - и не в состоянии взять свою жизнь в свои руки. Вынужден унизительно зависеть от чужой доброй воли, ищет компенсацию для самоутверждения через драки. Смешное чувство избранности, исключительности (разве его не переживает по-разному каждый, только не признаваясь, ни за что не признаваясь) - уравновешивание недостатка любви. "Горечь Божья"...

Я так и не могу решить, он полный гад или все-таки несчастненькая жертва времени?.. А нужно ли это решать?.. Обязан ли читатель, как в школьном упражнения, заполнить таблицу, бесповоротно занеся персонажей в два столбца?..

Портрет героя мастерский. (Кстати, как и очень точные наброски других персонажей.) Но он нужен только, чтобы рассказать об эпохе... нет, эпоха - слишком громкое слово, просто период оттепели. Автор тянет за разные концы своего клубка - и благодаря герою мы попадаем в максимально разнообразные общественные тусовки: "провинция", столица, бунтующий город; "простые" строители, рабочие из общежития, бедные реабилитированные, кухонные политики, террористы-любители, придворная интеллигенция, нижнее звено КГБ.

Эпоха - политический клубок с множеством оборванных кончиков (стрелочка флюгера вращается и иногда возвращается на прежнее место, чтобы снова сорваться под натиском ветра). Возвращение высланных в лагеря, реабилитация - но не всем, компенсации репрессированным родственникам - и снова не всем, экономические колебания (разве экономическое чудо Советов не держалось на лагерях? как только они обезлюднели - не поехали ли показатели вниз?), кухонные тусовки, политические группировки (не интересовалась раньше, очень познавательно), экономические бунты в российских городах (а вот об этом не слышала вообще - открытие), ужасный советский (русский? просто провинциальный независимо от размера страны?) антисемитизм (еще одно ужасающее открытие - да как это вообще было возможно после холокоста? непостижимо страшно, очень страшно). И одновременно - автор позволил подсмотреть в щелочку, как жили привилегированные (семья журналиста).

Возможно, есть какая-то искусственность, неестественность в рассказе - вставки об испанце, доклад журналиста и цитирование других документов, попадание героя в центр наиболее важных событий и одновременно обсасывание незначительных мелочей.
Описанное не принесет наслаждения, но я точно знаю, что буду не раз вспоминать этот текст - он многое мне открыл. Его стоило прочитать!

Па-беларуску, як заўсёды...

Тут...

"Места" - роўная нітка аповеду, калі за яе схапіўся, тэкст не адпускае, да Дастаеўскага аўтару далёка, але моцны талент валодання словам несумненны, мне дапраўды цяжка было адрывацца ад унутранага маналогу-аповеду героя - і заблытаны клубок эмоцый ад чытанага: спачуванне, шкадаванне, асуджэнне, агіда... Клубок маіх пачуццяў і клубок пераплеценых матывацый персанажа, пярэсты клубок святла і цемры з безліччу абарваных хвосцікаў.

Як атрымалася ў аўтара так уцягнуць мяне? Я не люблю чытаць аповеды ад імя "адмоўнага" персанажа, мяне ванітуе ад абсмоктвання дробных паскудных думак, я цярпець не магу апісанні гнілога побыту, вось менавіта змаганне за койка-месца ў інтэрнаце (!) - самая правальная для мяне тэма... і я не магла адарвацца.

Адкуль пазнаванне? Апісваюцца 1950-я гады. Як я магу пазнаваць-перажываць рэаліі? Няўжо з аповедаў бабулі пра камуналку або з гісторый маці пра савецкія будні?.. Не, гэта і мой асабісты галодны студэнцкі досвед: патраціць стыпендыю на кнігі (першая - трохтомнік Стругацкіх, ён яшчэ на паліцы; яшчэ адна - шасцітомнік Севелы ў падарунак) - і пралічваць, у якіх сваякоў у якой чарзе я буду вячэраць, каб гэта падавалася нязмушаным (з таго часу не магу адмовіцца ад дармовай ежы - зарабіла сабе праблемку). Такі знаёмы клубок эмоцый: як мяне ўспрымаюць, бяспраўе і побытавая неўладкаванасць... Але мне было 17! а герою 30! Вось гэта і прыцягвала, і адштурхоўвала найбольш - пазнаванне і адрознасць.

Герой бесіць. Ён рэдкасны, агідны засранец. Але... ён проста хворы, зацюканы чалавек з клубком псіхічных адхіленняў, якія атрымаў у спадчыну ад рэпрэсаваных бацькоў і таталітарнай дзяржавы. Ды ён мог бы стаць знаходкай для спецыяліста. Пастаянная галеча змушае да карыслівасці. Прыніжанасць імкнецца да кампенсацыі ганарлівасцю. Залежнасць ад блату спараджае скрайнюю інфантыльнасць. Як я шалела ад трыццацігадовага няздары, які не можа працаваць уласнымі рукамі, пастаянна спадзяецца на апекуна, адначасова зневажаючы яго, выдумляе пра сябе немавем што, а ягонае стаўленне да жанчын... І ці магла я дашчэнту асудзіць яго, даведзенага да паўжывёльнага стану дзяржавай?.. Ён фізічна няздольны працаваць - і не можа ісці на разумовую працу, бо не пройдзе стандартнага анкетавання. Пралічвае дробязі - і не ў стане ўзяць сваё жыццё ў свае рукі. Змушаны прыніжальна залежаць ад чужой добрай волі, шукае кампенсацыю дзеля самасцвярджэння праз бойкі. Смешнае пачуццё абранасці, выключнасці (хіба яго не перажывае па-рознаму кожны, толькі не прызнаючыся, нізавошта не прызнаючыся) - ураўнаважванне нястачы любові.

Я так і не магу вырашыць, ён поўны гад ці ўсё-такі няшчасненькая ахвяра часу?.. А ці трэба гэта вырашаць?.. Ці абавязаны чытач, як у школьным практыкаванні, запоўніць табліцу, беспаваротна занёсшы персанажаў у два слупкі?..

Партрэт героя майстэрскі. Але ён патрэбны толькі, каб апавесці пра эпоху... не, эпоха - занадта гучнае слоўца, проста перыяд адлігі. Аўтар цягне за розныя хвосцікі свайго клубка - і дзякуючы герою мы трапляем у максімальна разнастайныя грамадскія тусоўкі: "правінцыя", сталіца, бунтоўны горад; "простыя" будаўнікі, рабочыя з інтэрната, бедныя рэабілітаваныя, кухонныя палітыкі, тэрарысты-аматары, прыдворная інтэлігенцыя, ніжэйшае звяно КДБ.

Эпоха - палітычны клубок з мноствам абарваных хвосцікаў (стрэлачка флюгера круціцца і часам вяртаецца на ранейшае месца, каб зноў сарвацца пад націскам ветру). Вяртанне высланых у лагеры, рэабілітацыя - але не ўсім, кампенсацыі рэпрэсаваным сваякам - і зноў не ўсім, эканамічныя ваганні (дык эканамічны цуд Саветаў хіба не трымаўся на лагерах? як толькі яны збязлюднелі - ці не паехалі паказнікі ўніз?), кухонныя тусоўкі, палітычныя групоўкі (не цікавілася раней, вельмі цікава пачытаць), эканамічныя бунты ў расейскіх гарадах (а вось пра гэта не чула зусім - адкрыццё), жахлівы савецкі (рускі?) антысемітызм (яшчэ адкрыццё - ды як гэта ўвогуле было магчыма пасля халакосту? неспасцігальна і страшна, вельмі страшна). І адначасова - аўтар дазволіў падгледзець у шчылінку, як жылі прывілеяваныя (сям'я журналіста).

Магчыма, ёсць нейкая змушанасць у аповедзе - устаўкі пра іспанца, траплянне героя ў цэнтр найбольш важных падзей і адначасова абсмоктванне нязначных дробязяў. Апісанае не прынясе асалоду, але я дакладна ведаю, што буду не раз успамінаць гэты тэкст - ён многае мне адкрыў.

Эпический (900 бумажных страниц) масштабный роман. В главном герое Гоше Цвибишеве что-то от достоевских персонажей, а от Клима Самгина прямо один в один, особенно в первой трети, даже текстуальные совпадения.
Оно конечно, Гоша не в точности Клим ибо помещён в другое время (хрущёвское), в другие условия.
Если сделать в романе контекстную замену Гоша/Григорий/Георгий => Клим и Цвибишев => Самгин интересный бы эффект получился.

Насколько проще автору когда основное действующее лицо либо супергерой/супергероиня, либо жертва. А попробуй-ка совладать с таким, которого хочется стукнуть. Хоть он и главный герой.
Впечатлили мужики в общежитии. Могли бы и побить. Не из-за его взглядов, насрать им на них, а потому что говнюк. Терпели. Вроде и грубый народ, а будто с христианским пониманием:"Ну такой вот он, бог ему судья". Хотя от религиозности далеки абсолютно.

Много про антисемитизм. Хотя сам Гоша не еврей. Разговоры, разговоры...
"И скоро совершенно обалдеем
От способов спасения Руси"

Многослойность. Если выписать персонажей на отдельную бумажку и поискать параллели в Библии, то просто шок. Спасибо RamasToporom за такое открытие.
Придётся перечитывать. Когда читал, то какие-то смыслы подобного плана в голове летали, но отдалённо. Глагол "придётся" употребляю как упрёк не роману, а себе. Надо было с самого начало прощёлкать.

Грандиозное произведение. А каково название - "Место". Сколько в нём переливается всего.

Кто в выпивке толк знает, тот понимает, что без хорошей закуски дело это гиблое. А вот чем закусывать, тут каждый свое разумение имеет. Кто-то помидор хвалит, кому-то грузди из бочки сладки, а кому и сырок плавленный – брат и сват. Я-то, конечно, капусткой соленой люблю. Оченно она под это дело приятна. И главное, чтоб хрустела так, звонко, смачно.
Вы мне скажете, дед, шо ты душу нам травишь, люди собрались за книгу поговорить, а тебе все сто грамм на уме. А вы погодьте. Это я вас так к мысли подвожу. Литература – она ж как водка: может и душу отогреть, может и мозги набекрень вывернуть, и паленая бывает, не без того.
Я энтого вашего Горенштейна читал – будто после бани с мужиками бутыль самогона раскатил. Даже по тексту все как положено шло. Сперва про работу, жилье, какие там у кого проблемы в бытовом плане. Потом, значитца, на баб разговор переходит. А после баб (вот ведь каким макаром непонятно, но это так и так всегда!) - на политику. И тут уж до последнего стойкого оловянного солдатика, до первых петухов. Много, разно, непонятно.
Политика - дело хитрое. Вроде все хотят одного и того же: шоб телега ехала. А как начнут решать куда, да кому править, а кому на сене лежать, а чем коня лучше кормить… так мама не горюй. И рожи друг дружке начистить могут, и рубахи порвать. Вот и в «Месте» этом, как уж складно заплетают слова про Россию, про идею, про путь в светлое будущее из темного прошлого. И тому веришь, и этот как бы не дурак. А по факту рожи биты, идеи оболганы, а народ-дурак по своим бедовым дорогам плетется хер знает куда.
Герой главный, Гошка, нууу, мудозвон! Я с таким на одном поле удобрения бы не вносил. А вот ты посмотри: мудозвон-то, мудозвон, а как по жизни прошел, прополз, прошмыгнул. И выбился, падлюка, и в конце книжки смотришь: а вроде и человек, и вроде не совсем уже мудозвон. И как так у них выходит все, что несмотря на подлость ихнюю по концовке – взятки гладки. Чудеса!
Да и все остальные персонажи под стать Гошке. Все с гнильцой какой-то, с плесенью. Это уж писатель загнул немного. Для эффекту. Пессимизм свой показать. Хотя что уж там, мужик непростой судьбы был. Еврей к тому же, а им несладко при Советах бывало. Вот и книга у него такая – несладкая. Местами жуть берет, как там люди живут и что творят. А потом мысля-то в голову – тюк! – так это ж мы, родимые. Это про нас все. И хоть при Никитке дело в книге было (я его слабо, Никитку-то, помню, мальцом был, гусей гонял), а приглядишься: так те же гнилые с плесенью и сейчас рядом, тут как тут. Времена меняются, а люди нет. Правители уходят, диктаторы меняют царей, агрономы – диктаторов, а мелкая шваль неистребима. Вот у меня лично, эта мысль, что вся беда от швали мелкой, от накипи людской происходит, эта-то мысль после «Места» в башке и засела, и точит.
А, ладно… Но книжку-то вы прочитайте. Не смотрите, что толстая. Все умные книги не за час писаны. И не за два понимание про них приходит. Думать надо, и в душу себе смотреть, кабы не завелся там какой Гоша.
А еще страх после книги остался. Да такой, что и не вытравишь. Писал Горенштейн как пророчествовал. Много угадал. Как вам фраза:

Кому интересно, а кто и живет в такой стране. Но не эта напугала, другая:

Наливай, родимый, и надейся, что в своем отечестве пророка несть. И капустки мне…

Мечта сбывается,
И не сбывается...

Как говорил Бандерлогин-Бачковский: "Песня была написана не в свойственной нам манере, с использованием хеви-метла, кантри, цють-цють добавили дзаза..."
Переходя к "Месту", можно сказать, что книга была написана с использованием Достоевского, Чернышевского, "цють-цють" добавили Кафку, попéрчили Гоголем... Чтобы оживить это Чудовище Франкенштейна Горенштейна, необходимо было хорошо вдарить по нему электрическим разрядом, желательно молнией...

Итак, в чём же электричество "Места"? За счет чего крутятся колесики и роман живет? Первый источник питания - автобиографичность, Горенштейн в первой части "Койко-место" описывает свои переживания, своё "днищенство" в Киеве, куда он приехал из провинции, чтобы как-то пробиться в жизни. Первая часть напоминает Подростка Ф.М. Достоевского и его же Записки из подполья , также применяются некоторые места из Шинели Гоголя, подробно описываются методы выживания на маленькую зарплату, виды продуктов, рецепты блюд, как покупаются вещи для носки, как они изнашиваются, как холодно зимой ходить в легкой одежде, унижения в конторе и в общежитии, когда никто не считает за человека, хождение и унижения по советским конторам походят на Замок Кафки. Итак, "Георгий Иванович, он же Гога, он же Гоша, он же Юрий, он же..."

он же Гоша Цвибышев (интересно, что Гоша - его не настоящее имя, настоящее имя - Григорий, Гошей его звала мама, когда они скрывались, после того, как Гошиного отца арестовали в 37 году; Григорий более мужественное имя, Гоша - более мягкое и бесхребетное, и полностью отражает суть "дрожащей твари"; но где-то внутри железный Григорий не спит, он даёт о себе знать припадками, выплесками дикой ярости, бессильной злобы, например, когда он бьёт тех, кто слабей его и не может дать отпор: животных, пьяных, женщин, пьяных женщин итд) - молодой человек тридцати лет, проживает на птичьих правах в общежитии, откуда его каждую весну пытаются выселить, но благодаря покровителю ему с трудом, но удается это койко-место сохранять, книга показывает момент, когда в жизни Гоши наступает перелом, все рушится, покровитель не покрывает, койко-место отбирают, с работы увольняют, гипс снимают, клиент уезжает...

Дальше...могут быть спойлеры и много текста

В такие моменты, а их в жизни у Гоши достаточно, он задумывается о самоубийстве, но, в основном, ему удается себя успокоить и обнадежить (кроме самого последнего случая, когда Бог вмешался напрямую, дав ему по башке тяжелым предметом). Гоша неверующий человек, но иногда, в случаях совсем уж отчаянных он молится Богу. И я думаю, что Бог его слышит и "помогает" Гоше. Ведь частичка крови Израиля у Гоши тоже есть... Что же в нём есть такое, что Бог его слышит? Ведь не герой он, наоборот, "крыса проклятая", как выразилась одна девушка за которой он наблюдал в библиотеке (сначала я думал, что начитанность и изысканный слог у Гоши от долгого просиживания в библиотеке, но потом оказалось, что в библиотеку Гоша ходит помечтать, поспать и посмотреть на девушек...).
Кстати говоря (как любит выражаться автор, приплетая к теме, что-нибудь совсем некстати), франкенштейнство (термин не мой) в романе не ограничивается выбором стиля под Достоевского, Гоголя, Кафку. Здесь франкенштейнство еще и в составлении романа из нескольких историй связанных, между собой с помощью героя (а некоторые, например, история Гаврюшина-Лейбовича, вообще никак не связана с основным сюжетом, и приведена для объяснения причины бунта). Франкенштейнство выражается еще и в выборе проблем романа: политические (сталинизм-антисталинизм), расовые (семитизм-антисемитизм), личностные (любовь, ненависть, тщеславие, гордыня, унижение, предательство)...
Вторая молния в романе - государство на переломе, от сталинизма к антисталинизму, реабилитация репрессированных... Кстати говоря, реабилитированные в романе описываются очень интересно, они имеют сладковатый запах мертвечины,

такой же запах мертвечины Гоша чувствует в церкви,

может быть это не случайно? Например, автор хочет показать этим, что Гоша - греховен и его грех мутит все впечатления, превращая чистых, прошедших адские муки людей, в трупы, а церковь в морг?..
Антисталинисты и сталинисты в романе друг от друга не отличаются практически ничем, это те же самые люди, только одни за Сталина, а другие против. Просто на какое-то время антисталинисты получили право бить и издеваться над сталинистами, называть их сталинскими сволочами и в общем-то всё, никаких особых преимуществ реабилитированность Гоше не даёт, немного поднимает его самооценку и он начинает драться с другими людьми, сталинистами, он крепнет, занимается зарядкой и достигает в битье сталинистов, особых успехов, на этом моменте я подумал, что "Место" Гоша получит либо в психушке, либо в тюрьме, но обошлось, Бог отвёл, и привёл его к Щусеву и тут я начал вспоминать Бесов Достоевского. Такая же террористическая группа, дело идёт к кровавой расправе. Горенштейн не был бы Горенштейном если бы не вставил ещё Десантника Висовина и Ломик Маркадера. Здесь у Гоши дела начали налаживаться

У него появилось место в жизни, место проживания у Висовина, материальная поддержка от товарищей, он наконец осознал себя нужным, на своём, так сказать, месте... Вот с этого места, карьера Гоши, можно сказать, пошла в гору. Сначала они пробавлялись избиением сталинистов по-мелочи. Потом настал час Большого дела Щусева и они поехали в столицу нашей Родины, город-герой Москву. В Москве Гоша припадает к кремлевской стене и молится о том, чтобы стать правителем России, место, правда выбрал не особо удачное, какое-то очень уж простое и приземленное:

может поэтому, молитвы Гошины сработали как-то не так, Гоша стал своим в Москве, его приняла семья Журналиста (некоторые считают, что его прототипом был Симонов, и автор вдоволь над ним поизмывался, то пьяные реабилитированные пощечин надают, то Висовин не разберется, то еще кто-нибудь; а может, автор ведет Журналиста его собственным крестным путем, на Голгофу инсульта и тихого помешательства)
Ещё одна мечта-молитва Гоши это красивая женщина:

Она тоже сбывается, но опять, как-то по-франкенштейнски, понятно, что на "крысу" ни одна нормальная женщина не взглянет, не то чтобы полюбить, но Господь всеблаг и всемилостив и Гоше достается-таки Маша, в которую он влюбляется с первого взгляда, достается изнасилованной, нелюбящей, чисто юридически, но достается (Крещение в говне, конечно, сильная штука и битва с Лебедем в Новочеркасске(? под вопросом, потому, что конкретно не назван южный город, а бунтов в то время было несколько, причиной бунта автор считает антисемитские выступления народа против Гаврюшина-Лейбовича, который не вынес развала завода и стрельнул в экскаваторщика-бульдозериста, сносившего подъездные пути; хотя все википедии пишут, что обычно, причиной бунтов в 60-х становились выступления озлобленного нищетой народа против произвола милиции) очень, очень символична.

Турок - партийная кличка Гоши, бьётся с русобородым Лебедем-антисемитом, ВЫРЫВАЯ ему глаза!!!!) Гоша из стихийного, припадочного антисталиниста, постепенно, понемногу становится спокойным кэгэбэшником, сначала стукачом-иудой, который ходит по компаниям и пишет доносы, потом, в связи с ухудшением здоровья, вызванным битьем по голове разными тяжелыми тупыми предметами, библиотечным работником с пенсией по инвалидности, квартирой в Ленинграде, материальной поддержкой от тёщи и мечтой стать долгожителем, как видим, эта его мечта тоже сбылась, хоть и не так как ему хотелось, я имею в виду, что Гоша Цвибышев живет и здравствует в книге. Мечта-молитва Гоши о правлении Россией тоже сбывается не так, как хочется мечтателю. К власти, скорей всего придет его пасынок. Рожденный от Марии (символ России) изнасилованной народом (символ революции), выросший в семье Иуды-стукача-кагэбэшника, на деньги покойного элитного журналиста...
Ну и последняя молния в голову романа это его божественная суть, некая боговдохновленность, которая просвечивает то тут, то там, а в конце автор говорит о ней прямым текстом
И когда я заговорил, то почувствовал, что Бог дал мне речь.
Сильно сказано, по-моему, но почему бы и нет. Почему бы не считать "Богом в книге", автора, то есть Горенштейна, потому что многие мысли, которые высказывает Гоша несовместимы с его мозгом, его образованием, его жизненным опытом, может быть автор пытается сам приблизиться к Богу таким образом, может и его пером водил кто-то не отсюда...
Смотрите! Оно движется! Идет ко мне! Спасите! Помогите!