Рецензия на книгу

• 

  Clickosoftsky27 мая 2016 г.

  Человек на букву Г: Гамма от альфы до омеги

  Постаравшись настроить себя позитивно на чтение очередного кирпича, предвосхищая некую достоевщинку-лайт по первым десяткам страниц произведения, довольно быстро ощущаешь, что автор настойчиво пригибает твою голову к окуляру микроскопа, чтобы ты во всех подробностях рассмотрел внутренности человеческой вши: серой, отвратительно мягкой, вяло шевелящей заострёнными членистыми ножками, просвечивающей мутным гранатовым пятнышком полупереваренной крови в сегментированном брюшке…
  Мелочь, а неприятно.
  Практически впервые встречаю такую мастерскую персонификацию (и это при таком-то объёме книги!), когда писатель погружается в ГГ, причём в антигероя, настолько глубоко, что это формирует авторскую речь — сложную, характерную, предельно личностную.
  Человеческая глупость и несостоятельность, иждивенчество и самомнение главного героя сочетаются в нём со звериным чутьём, наглостью и гипертрофированной способностью к мимикрии. Каждое своё мельчайшее шевеление он расписывает во всех подробностях как будто это кому-то интересно. В психической нормальности Гоши то и дело возникают сомнения. Вот он описывает свою кровавую расправу над Лойко: «ситуация складывалась довольно комичная» Оо Или вставляет неоднократное «термин мой» — задолбал вообще этими ревностными указаниями на авторство своих примитивных определений! И в то же время: «я, как известно, брезглив»… ну да, общеизвестный факт же, даже в учебники занесён :)
  «Вы следите за моей мыслью?.. Следите вы, а то мне трудно» ©
  

  Дальше...

  Бесконечные предложения с бесчисленными вводными, скобками, повторами после них, что неоднократно отмечали читатели — характерный симптом человека самовлюблённого и жалкого одновременно, неявно осознающего своё ничтожество, но стремящегося удержать внимание собеседника; опасающегося, что его перебьют, не поймут; торопящегося высказаться, держащего слушателя, как тогда было принято выражаться, за пуговицу пиджака… Слушатель (он же читатель) томится и тоскует, незаметно, не нарушая приличий, пытается вырваться из цепких и омерзительно липких Гошиных пальцев, отворачивается от летящих ему в лицо брызг слюны страстного говоруна («ну всё, пошли яростные слюни медведя» ©). Ничего у вас (нас) не получится. Придётся выслушать. И когда обмякнешь, смирившись с судьбой — тут-то и вступит в дело автор. «Подай костыль, Григорий!»
  Текст «разгибается» вместе с персонажем, вместе с его всползанием по ступенькам соцлестницы от самого низа, где он обретался в положении омеги, которого клюют все. Суше, чётче и, что немаловажно, короче :) становятся фразы. Хотя внезапные разумные выводы автора слишком умны для героя. Да и первоначальная история о Висовине и журналисте кажется вставным повествованием, будто автор намеревался упрятать его в романе, подальше от глаз цензоров, критиков, случайных читателей, которые не сумеют продраться через перипетии Гошиной непосильной и пафосной борьбы за койко-место.
  Перед нами фантасмагорическая, гротескная, многослойно шуршащая обёртка для горькой конфетки правды. Автор сбрасывает плащ, расписанный вязью бесконечных я-я-я-я-я и сложновычурными предложениями. Перемена стиля настолько разительна, что отбрасываются даже имена и нам предстают: журналист, крупный лакировщик, вымогатель… наконец, «этот человек»… Безымянность, как становится понятно позже, особенно в «южном городе» — указание на настоящесть, потому что всех выдуманных персонажей Горенштейн заботливо и педантично накалывает на булавку имени, даже совсем уж эпизодических безликих статистов с рольками на полторы строчки. А вот один из главных героев романа так и остаётся неназванным, равно как и болезненной прозрачности южный город на букву «Н». Отсюда вывод… а может, именно к нему нас хочет за ручку привести автор, может, он ещё хитрее, чем нам кажется? Считаю, что реальный и единственный прототип журналиста найти маловероятно — это собирательный образ, в какой-то мере даже нарицательный, один из двух в паре «писатель — власть».
  К этому мнению подталкивает и довольно большой (и явно вставной, слегка неорганичный) эпизод о литературном гареме: в рассуждениях о нём чувствуется уязвлённость ФГ (не ГГ, а автора), есть в этом что-то от басенной Лисы, через губу заявляющей «зелен виноград!» — что, автор, тебя в этот гарем не позвали? Абыдно, да, слюшай.
  В то же время писателю, использующему пространство (да что там! необозримую ширь!) повествования, хочется поделиться с нами результатами своих размышлений… например, о разнице между долгом и верой. Аргументировано глубоко, сформулировано прекрасно, но… это же выводы, а где отправная точка? Как вообще появилась идея сопоставления долга и веры, взвешивания их на одних весах? Когда же в эту дилемму (?) вплетается ещё и концепция виновности, отчаянно хочется крепко взять автора за локоть, почти силком усадить перед собой и отрывисто, скрывая досаду, сказать: «Так, старик, начни-ка сначала».
  Особенная ерунда у сиамского близнеца «автор-персонаж» получается, когда Горенштейн рассказывает о глубинных душевных движениях, о потаённых мыслях своих героев (ну да, он автор, полное право имеет им в голову залезть) и тут же комментирует их с точки зрения Гоши Цвибышева >< и тут мне уже хочется рявкнуть хрестоматийное «Не верю!»… ну, может, я и преувеличиваю, но читательский дискомфорт превышал ПДК.
  Кстати (замечу тут, пока время-место есть): очень утомили в тексте постоянные крики. Все кричат. То и дело вспоминалась девушка-активистка из «Дежа вю» Юлиуша Махульского (ну, помните: в белом картузе, в матроске, с беломориной, с сорванным от постоянных лозунгов голосом).
  И ещё Гошино постоянное «я, Щусев и Горюн», «я, ещё кто-то и Висовин» — в любом случае «Я» на первом месте, кто бы сомневался. А вечные эти «упругие» шаги Гоши вызывали саркастическое веселье и воспоминания о пьяненьком Пете из Верхней Масловки Дины Рубиной: у Пети, когда он выпьет, вырастали очень длинные и красивые ноги, и он очень красиво на них шёл :)
  Верилось, однако, в парадоксальную фантастическую подлинность центрального персонажа. Несомненно выдуманный, весь состоящий из пограничных состояний, лишённый человеческой логики вместе с порядочностью, он безупречно логичен в убедительности своей натуры. Он и мазохист, намеренно портящий отношения с людьми, от которых может зависеть. Он и так и не выросший ребёнок, считающий себя исключением из всех правил, настоящим и будущим центром мира. Он и «бедная сиротка», и нечеловеческий наглец, и неблагодарная скотина, и виртуозный приспособленец.
  

  
  Но ведь я не виноват, что нуждаюсь в ночлеге и не имею возможности получить его… В этом виноваты мои родители, а расплачиваюсь я…

  В чём, простите-не-поняла, виноваты родители? Что родили? Это в тридцать-то лет? Что умерли нахально? Или что репрессированы оказались?

  
  Как я уже говорил, в каждом деле есть свои удачники и свои неудачники. То, что отца моего первоначально сочли виновным не по самой серьёзной статье и не сразу расстреляли, а лишь разжаловали первоначально, послужило поводом оставить это разжалование в силе. То, что моей матери удалось скрыться и спастись от ареста, послужило поводом к тому, чтоб не компенсировать наше пропавшее имущество, а то, что мать умерла, послужило поводом, чтоб не предоставить мне жилплощадь.

  …а ведь он прав :( Железные челюсти бюрократической государственной машины и не таких перемалывали. Что говорить, если и сейчас — сколько лет прошло! как всё изменилось! — мы на всё готовы, лишь бы не влезать в эту машинерию, не попадаться ей на глаз и на зуб… И тут очень кстати оказываются размышления, выстраданные убеждения автора о народе, государственности и оппозиции.
  Наиболее тяжело, жарко, с предательским трепыханием в горле, читается часть о случившемся в 1962 году. Боже мой, это же Новочеркасск… :( При описании событий автор переходит на сухую и отчётливую скороговорку очевидца-комментатора, и именно это, а не рваньё эмоций в клочья, внушает неподдельную тревогу, перерастающую в натуральный ужас. И, слава богу, тут нет места Гоше, Горенштейн просто устраняет его из текста, убирает за кулисы, в пыльный мешок для реквизита. Но никуда от него не денешься, гоши непотопляемы, и в четвёртой части гражданин (омг, ну, какое государство, такие и граждане) Цвибышев абсолютно незаметно и естественно становится платным стукачом и поначалу даже не вспоминает об «опороченной» любимой женщине. Одно беспокоит его: «не нагорит ли мне от моих новых хозяев», то бишь КГБ — о, этот Гоша, будущий правитель России, готовно ложащийся под любую новую альфу!!! Вот эта подлая канцелярская крыса — в нарукавниках, за письменным столом, прилежно шуршащая бумажечками… чисто канцелярская работа, уговаривает нас (и себя) он — на самом же деле он ежедневно отправляет кого-то на каторгу и в застенки…
  …Хлопья бумажно-серого снега — равнодушные, бесцветные, лишённые эмоций строки — ложатся на свежие раны, на подсохшие ссадины, на воспалённые головы. Текст онемел: не утратил способность к говорению, а потерял чувствительность, как после укола новокаина.
  И всё-таки больно. Больно вернуться в воспоминаниях в прошлое, которое казалось безупречным, и ощутить себя

  
  …на широкой яркой площади, заполненной счастливым, беспощадным народом.

  69 понравилось

  1,6K