Иерусалим

И снова мы завели речь о чувстве вины — впрочем, если бы главной печалью моей жизни было богатство, я вряд ли бы печалился.

Я часто замечаю, что за всем стоит вина.

Когда вы безумны, знаете ли, весь мир вращается вокруг нас.

Было бы горько, кабы меня помнили лишь за безумие.

Ах, не прикидывайтесь дурачком. Как дурачок я любому дам сто очков вперед.

Моя истинная личность — вопрос невеликой важности, лишь бы это был кто-то уважаемый.

Каждый момент — как драгоценность.

Ведь все может кончиться в мгновении ока: внезапная гражданская война, грядущий важный экзамен — никогда не знаешь, что тебя ждет, а Дэвид хочет прожить каждый момент, как бриллиант, добытый по этическим нормам.

Любой миг, любой человек, любая вещь утрачиваются навсегда.

Я убил твою маму. Я убил твоего папу. Голосуй за меня.

Хочешь сыскать разницу между странами — только погляди на их гражданские войны.

Где-то позади горят несчастные и прекрасные убогие улицы со всеми драгоценными воспоминаниями. Роман Томпсон смотрит будущему прямо в страшные глаза и знает, кто отвернется первым.

Экономика как искусство начинается с символизма, уходит в абстракцию, но только в двадцатом веке становится настоящим сюрреализмом.

Реальности больше доверять нельзя.

Сожгли не просто бабло, а саму идею денег.

Никогда не переходи дорогу тому, в ком нет ни слабости, ни страха.

Бедность — аверс денег, обратная сторона монеты.

Жизнь — это ярость, кии и истекающие богатством колоссальные бойцы. Скраденные поцелуи на погребальном костре искусства.

Обычно все решается само собой, думает Альма, хотя и знает, что это прямо противоречит законам физики, здравому смыслу и ее политическому опыту последних сорока лет.

Словно весь мир и его будущее уже закончили существование, а она смотрит на эту несчастную глупость откуда-то извне времени, с высоты, из запретного мира. Все уже мертво. Никого уже нет.