Иерусалим

Янки покраснел, как Россия.

«Здравствуйте» в ответ было отлито из свинца. Оно покинула уста Мэй и ухнуло на циновку - слиток речи, тупой и бесцветный, из которого не построишь разговора. Смертоведка аккуратно обошла его и продолжила

Мэй сомкнула губы на клокочущем крике и выдавила его в направлении чресл. Ей казалось, будто она пыталась высрать мир.

Бывшие надзиратели с плантаций говаривали, что рабы были счастливей до того, как их отпустили, а друзья-приятели надзирателей уж позаботились, чтобы так и было.

Все уходит. Все исчезает. Люди, места превращаются лишь в болезнные тени самих себя, а потом их усыпляют, как усыпляют и сами Боро.

Альма размышляла о непосильной тяжести задачи, которую она на себя взвалила. Она не просто напишет картины. Она их просто-таки захреначит.

Мик знал: это потому что жена верила, будто его старшая сестра - настоящий эксперт не только в том, как объесться белены, но и вообще в пожизненном вегетарианском рационе из этого растения.

Смертоведками звались женщины, которые приводили людей в этот мир и помогали им уйти, когда те заканчивали свои земные дела, так что они явно немало видали на своем веку.

Произведение искусства судит всё, что не является произведением искусства.

Иерусалим — он везде, где есть нищие и обездоленные.

Блин, дверь не подходит к ключу.

— Уорри, почти все падают в обморок, когда думают о тебе. Мы же не каменные.

Королевы же вольны идти, куда душа зовет, и делать, что хотят, наперекор тому, что жернова интриг вращаются вокруг супругов властных.

Грядущее всегда таким казалось жалким, невозможным, что не верилось, что можно захотеть его отнять — но вот это случилось, вот случится, да, вот-вот.

В детских играх можно прятаться от злобы дня, как в карантин.

Но мир — не стих, и нет размера в нем:
Он безразмерен.

Ден помнит, хоть теряет разум свой,
Что мертвые — буквально низший слой.

Что есть на языке — поверь,
То будет на уме.