Иерусалим

Бандами по четыре-пять человек опирались друг на друга девчонки в коротких юбках — множество ножек в колготках на пятнадцать ден поддерживали единую структуру, моментами невольно превращаясь то в гигантское хихикающее насекомое, то в подвижную мебель в столь же красивых, сколь и непрактичных чехлах. Парни передвигались, как шахматные слоны с контузией, вальсирующие мыши с Туреттом, их кучки вдруг ударялись то в смертоносное панибратство, то в доброжелательную поножовщину. 

"Я спасла их так, как спасают корабли в бутылках. Только так и можно. Рано или поздно люди и места, которые мы любим, уйдут, и единственный способ их сберечь - искусство. Для того искусство и нужно. Оно все отбирает у времени"

"Ей нравится поэзия, нравится возвышенность, крест и анархия, желавшие смести короля и духовенство, желавшие перековать общество в эгалитарное царство проповедующих ремесленников, механиков-философов - целую Нацию Святых, которая не отвечала ни перед одной временной властью, но только перед моральным идеалом, распаленнным состоянием ума, уровнем духовного и политического сознания - Иерусалим "на зелёных Англии лугах"

"Почему мы видим свободу воли, как и квантовую неопределенность, только когда смотрим на микрокосм - на одного человека? Куда девается свобода воли, когда мы обращаем взоры на крупные народные массы, на населения, эквивалентные звёздам и планетам?"

Никогда не переходи дорогу тому, в ком нет ни слабости,  ни страха.

У сердца не может быть чёрной бухгалтерии, так что нужно время от времени подводить баланс.

Только по тому, что кого-то крепко запомнили, еще не нельзя сказать, что он это заслужил. Генри задумался, где же тут справедливость. Задумался, кто в конце концов решает, что есть знак великого человека, и как понять, что это не просто каинова печать?

Раз что-то случается вне времени, то у него, собственно, и нет времени отложиться в памяти смертного.

Кажется, будто однажды время израсходуется, кончится. Но с высшей плоскости время видится не чем иным, как обычным расстоянием - как и высота, ширина и глубина. Все во вселенной пространства и времени происходит разом, в великолепном супермиге — с рассветом времен с одной стороны и концом времен с другой. Все минуты между ними, включая те, что охватывают десятилетия твоей жизни, навечно подвешены в великолепном неизменном пузыре бытия.

Главное заблуждение людей насчет дьявола — и самое обидное, на его взгляд, — они мнили, будто он всегда лжет. Но на самом деле нельзя быть дальше от истины. Он не мог бы соврать даже за деньги — хотя, конечно, кто бы ему стал платить. Кроме того, правда - куда более тонкий инструмент. Просто скажи людям правду — и пусть они сами себя дурачат - таким был его девиз.

Нет такого места вдали от жизни, куда можно уйти, чтобы она тебя не трогала. Нет места, где не бывает больно, голубка моя. Остается только найти, откуда видно бурление жизни, явление деток и кончина стариков. Встать к смерти и рождению и не близко, и не далеко, чтобы ясно их видеть и проникнуть в самую суть. Ведь когда все понимаешь, лишаешься страха, а без страха и боль не так уж тяжела. Вот и весь секрет смертоведок. Вот кто мы такие.

Близкий к апоплексии, он поднял левую руку, дрожащим пальцем показывая на детсадовский центр, где еще слышалась пожарная сигнализация, и, сам того не зная, озвучил гестаповскую реплику о

«Гернике».

- Это сделали вы?

Он просто напрашивался. Блаженно

улыбаясь, сестра Мика предложила плагиаторский ответ.

- Нет. Вы.

Неужели вся экспозиция, несмотря на отсутствие очевидной переклички между нарочито разрозненными компонентами, рассказывала какую-то историю? Такую, где персонажи настолько разрежены в повествовании, что ощущение причины, следствия и последовательности становилось невозможным ухватить без дорожной карты такой площади, что ее невозможно даже развернуть?

Любить непросто то, что движется, меняется; живое. Память в мраморе надежней и понятней.

Стадсу нравится думать - вопреки неопровержимым доказательствам, очевидно противоречащим его теории, - что высшим силам близок драматургический подход к человеческому повествованию. Ему нравится верить, что эти сущности имеют слабость к помилованиям в последнюю минуту, ставкам миллион к одному и спасению на волосок от гибели, и из-за этой веры Стадс вел жизнь серийных разочарований.

С точки зрения Стадса, она просто забила обрез дробью смыслов и пальнула в стену в надежде, что в узоре пулевых отверстий что-то да проглянет.