By Nightfall

Совершенно очарована этим небольшим романом, его сюжетом и прекрасным стилем автора. Я увлекаюсь Каннингемом все больше и больше. Как и в предыдущих его книгах, здесь проскальзывают три основные темы: латентный гомосексуализм, смертельные болезни (спид, рак) и муки творчества, поиск красоты. В романе нет настоящей трагедии, и то, что произошло с главным героем, вполне себе заурядно, но как же красиво описано! Герою отчаянно хочется сочувствовать. Приближается его ночь, то есть его старость, и приключение с молоденьким Миззи отчетливо заставило его почувствовать это начало ночи. Такое разительное противоречие: внешне Питер еще молодой, красивый, успешный, а внутри - полный мрак. А самый мой любимый персонаж - его умерший брат Мэтью. Только главы с ним наполнены радостью, легкостью и надеждой.

С годами человек не очень меняется, растет только удивление, что все это на самом деле происходит. Что тебе уже сорок, и с этим ничего не поделать. Что да, культура предлагает несколько сказочных способов распорядиться своей жизнью, особенно ее приятными моментами, и как будто всегда есть возможность к этим способам прибегнуть как раскрыть книжку. Кто не засыпал с желанием вдруг проснуться в полном страхов и надежд детстве, как будто вся уже прожитая тобой жизнь была всего лишь предупреждением во сне - не делай так?
Вроде говорят, что по-настоящему страдают только сильно осознающие себя люди, которые готовы признать, вот я перешагнул за середину жизни, и жизнь не удалась. Но нет, по-настоящему страдают все. Это не привилегия, а неизбежная повинность.
Да, сорок, ребенок не получился, прожил рядом 18 лет, а потом пропал с радаров как будто попал в авиакатастрофу и дальнейшие с ним разговоры складываются не удачнее, чем беседа с комнатным растением или фотографией в рамочке.
Есть жена, которая воспринимается как компромисс по отношению к пережитому в детстве видению совершенства. Некая первая красавица в классе, белокурая и улыбчивая, будучи правильно расположена по отношению к морю, солнцу и старшему брату-гею, которому суждено трагически погибнуть, навсегда отравит попытки простить себя за стремление как-то устроиться в жизни. Так когда-то Юкио Мисима, очарованный видением Святого Себастиана, решил по-своему расквитаться с коварной природой красоты.

В книгу, чтобы оправдать ее существование, кое-как просунута, как рекламный пакет впихивают под дверь ногой, нехитрая оппозиция. Якобы настоящая красота, красота Джеймса Дина и Курта Кобейна, беспечная, как герои "Загадочной кожи" или "Моего личного штата Айдахо", здесь противопоставляется деланной искусственности, талантливой и скучной, революционной до той поры, пока это сочетается с хорошим вкусом и по-особому понимаемой пристойностью. Например, качественным крупноформатным изображением развороченной, полугнилой вагины с сочащейся из дыры спермой никого не напугать, даже наоборот, а вот если настоящий, вонючий и отчаянный бродяга вдруг дотронется до вас на улице, во внеурочное время, то вы, скорее всего, испытаете настоящий ужас в подлинности которого сомневаться не придется.
Но герой вдруг не шарахается от бродяги, а хочет сам, переодевается и садится у метро в лужу чужой ссанины. И понимает, что чего-то не достаточно, конструкция не работает.
Пораженческий вывод типа "в конце концов не всем нам быть Кобейнами или Риверами Фениксами" здесь виснет в воздухе. Нет сил к нему прийти, невозможно с ним согласиться. В конце концов, даже когда тебе 85, не стоит упускать шанс позаигрывать со случайно оказавшейся у раздачи картофельного пюре в оздоровительном санатории девочкой в летнем платье. Это уже точно ни к чему не приведет. И в этом безупречном молчании надежды будет яснее и разборчивее слышаться хохот самой жизни.

Преуспевающий нью-йоркский галлерист. Не из первого десятка, но вполне успешный.
Он хорошо чувствует искусство, «до душевной дрожи, ощущения, что находишься рядом с чем-то потрясающим и недолговечным». Он всегда был «немного смешон», потому что влюблен в красоту. Красоту искусства и живого человека, средневековые шедевры и странные современные инсталяции.
Но откуда же эта опустошенность и вечная бессоница, гонящая из теплой постели бродить по ночному Нью-Йорку? Почему он чувствует себя как тот, «кто почти-да-но-все-таки нет». Почему всегда на нервах и о чем-то тревожится? О собственной дочери, осознающей, что не оправдала ожиданий родителей и живущей блеклой жизнью гостиничной барменши вдали от них. О младшем брате жены, красивом и талантливом, но не имеющим сил отказаться от наркотиков.

Что надо сделать, когда перестаешь быть героем собственной пьесы? Может, совершить безумный поступок, довериться странному ничего хорошего не сулящему влечению? Или просто попытаться понять, что важно только одно – уметь сочувствовать, любить и прощать?

Однажды в твоём зеркале отражается усталое безрадостное лицо. Ты отмечаешь с каким-то болезненным ощущением, что у тебя наметился животик, и, хотя одежда успешно его скрывает, от тебя это почти сакральное знание никуда не девается. Кожа становится всё более сухой и морщины разглаживаются всё более неохотно. Всё кругом превратилось в пресную обыденность, даже то что раньше волновало сердце. В то же время оглядываясь назад понимаешь, что в жизни ты достиг не больше чем букашка, а самая скандальная твоя история повествует о том, как ты с бесконечными извинениями отослал салат в кафе, потому что в нём была муха.

В подобном состоянии обнаруживает себя Питер - и не находит ничего лучше, чем влюбиться в брата собственной жены с наркозависимостью. Ну а что, отличный вариант, чтобы развеять банальность и скуку и начать заново. И всё-таки, не то чтобы Питер делал какой-то сознательный выбор влюбляться ему или нет. Собственно, а кто из нас его делает? В случае Питера сыграла роль его абсолютная влюблённость в искусство и в те эмоции, которое оно дарит. Отсюда растёт и его неудержимое желание выставлять в галерее не просто ремесленников, а гениев, которые бы переворачивали сознания людей и дарили бы им нечто новое. Миззи тоже своего рода произведение искусства - и это так тянуло Питера к нему. Золотой мальчик, обласканный и любимый абсолютно всеми, красота, несущая на себе печать порока и трагедии - чем не античная статуя, сошедшая с постамента?

Сам по себе Миззи не то чтобы вызывает какое-то сочувствие, из краткого обмена репликами между Питером и его женой в начале романа складывается ощущение, что он просто прожигает жизнь и родительские деньги и попросту придумывает очередной повод для вытягивания средств и получения бесплатного проживания. Но благодаря розовым очкам Питера всё меняется и фигуру Миззи начинает заливать волшебный свет. Жаль только, что Питер пожалел того же волшебного света для собственной жены. Он вроде бы по-прежнему её любит, но складывается ощущение, что она в его сознании скорее не живой человек, а какой-то покрытый патиной отпечаток той девушки, какой она когда-то была. А ведь в ней наверняка не меньше очарования и красоты, пусть они и проявляются несколько иначе.

С Питером-галерейщиком в текст врываются бесконечные упоминания авторов и произведений, отсылки к современному и не очень. Не будучи экспертом и не разбираясь абсолютно ни в чём из того, что щедрой рукой рассыпает автор, есть два пути - забить или гуглить. Скажу страшное, но мне кажется, что вполне можно и забить, потому что всё важное будет понятно и так. Вместо этого можно заранее загуглить значения слова straight, чтобы не спотыкаться на его довольно странном переводе. Вообще, перевод на мой взгляд вышел не совсем удачный, местами видны кальки, которые должны были устраниться на последующих этапах производства. Но при этом местами виден тот самый каннингемовский язык, которого в "Доме на краю света" не в пример больше.

В итоге мы имеет короткую, но вполне неплохую историю о том как запутаться в себе на ровном месте. Пожалуй, не самое сильное произведение автора, зато можно подтянуться в референсах к современному искусству, чем не польза?

В 2013-14 годах я прочла у Каннингема "Дом на краю света" и "Часы". Обе книги меня невероятно поразили, я поставила им высшую оценку и написала восторженные рецензии. С тех пор я к его творчеству не возвращалась. Выбирая книгу "Начинается ночь", я надеялась на что-то не менее впечатляющее, чем те две его работы.
Но, к сожалению, эта книга не оправдала моих ожиданий.

Прежде всего, в ней слишком много места посвящено картинам, скульптурам и инсталляциям. Главный герой работает в художественной галерее, да - но все же я выбирала эту книгу не для того, чтобы постоянно продираться сквозь эти описания и размышления о современном искусстве. Возможно, это личностное, потому что я не визуал и мне это малоинтересно.

В принципе, когда от этого болота автор переходит к описанию семей главных героев, их жизни, их чувств, то это больше похоже на то, что мне у него нравится. Но здесь появляется проблема в том, что главный герой абсолютно антипатичен, причем ты понимаешь это постепенно, по ходу чтения. Он не плохой, на мой взгляд, он просто ни-ка-кой. И немного жалкий. Я даже не вижу его запутавшимся в себе, потому что запутываться там не в чем. Остальные персонажи - по большей части ни о чем. Мы видим их глазами Питера, главного героя - и мало-мальскую глубину он видит только в своей жене Ребекке и ее брате Миззи (в котором он видит отражение своей жены в молодости, своего брата-гея, умершего от СПИДа, и некоей "вечной красоты"), но мы, если посмотрим на их действия со стороны, мне кажется, мало что почувствуем.

Несмотря на объем книги, на самом деле это длиннющий, невероятно разбухший рассказ. Тут действие-то происходит в течение нескольких дней, да и что произошло? Формально - ничего. Уставшая друг от друга пара решила развестись. Некий юный наркоман приехал и уехал. Кто-то кому-то продал скульптуру. Да, в мозгу Питера за это время успела развернуться целая драма. Но в силу общей неглубины его личности мне было не очень интересно за этим следить.
В принципе, для понимания его достаточно этой цитаты

Также хочу отметить, что книга игнорирует существование бисексуальности - герой, проживший всю жизнь в гетеро-отношениях, заметив за собой влечение к мужчине, задается вопросом, не гей ли он. Ну конечно, какие же еще могут быть варианты.

Но, может быть, это все же мнение героев, а не автора.

Кстати, несостыковка - Питер отмечает в какой-то момент, что Миззи на три года старше их дочери. Но когда он приезжает впервые знакомиться с родителями своей жены, Миззи четыре года, то есть на этот момент у Питера и Ребекки уже должна была быть дочь. Но маловероятно в отношении этих людей, чтобы они поехали к родителям, только заведя ребенка, кроме того, об этом ничего нет в сцене этой поездки. Скорее всего, автор запутался в цифрах.

Также хочу отметить огрехи перевода - их достаточно, чтобы они бросались в глаза, в основном связаны с кальками или тем, что было "лень" переводить какое-то слово.

Эту фразу я сначала вообще не поняла.

И только в середине книги поняла, что имел в виду переводчик (фейспалм)

Не знаю, куда смотрел редактор этого перевода разводит руками.

И немного о хорошем - один из понравившихся мне моментов этой книги был связан, как ни странно, именно с искусством. Это описанная в последней главе инсталляция молодой художницы Виктории - серия видеороликов о повседневной жизни обычных людей, сопровождаемая изображением их в виде супергероев - на футболках, в виде кукол и т.д. Довольно мощная метафора, как мне показалось.

Щемящее чувство, сопровождающее меня в картинных галереях, при долгом взгляде на любимые полотна, внезапно навестило сердце и сейчас, при прочтении очередного романа Каннингема. Я искренне и нежно люблю книги этого автора – они мне близки, всегда тревожат душу и заставляют дышать полной грудью. А также дарят ощущение жизни во всей её красе: в горе и в радости, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии.

«Начинается ночь» — далеко не самое сложное и многогранное произведение. Оно весьма просто по своей структуре и сюжету. В нём событий на неделю, а эмоций на полжизни. Юность сталкивается со зрелостью, безумная душа с давно привычным миром, красота с китчем. Вдохновение и надежда с жестокостью.

Однако в книге это не так – автор окунул маленькие истины в шоколад и превратил их во вкуснейшие конфетки. Будь произведение длиннее или завершись история негаданным счастьем – получилось бы приторно и неинтересно. Но вот он, финал – честный и крепкий, как многолетний брак. Персонажи, с их силой характера, сохранены, хотя и свергнуты с постаментов, так и не став бронзовыми статуями. Майклу Каннингему вообще не свойственны мечтательные грёзы о лучшем — он пишет о печальном, о худшем, мастерски превращая боль в изящное искусство.

Прекрасная история о красоте, о взрослении, и отчасти – ода любви к Нью-Йорку. Таково моё видение этого славного произведения. Оно не войдёт в список самых любимых, но определённо заслуживает высшую оценку.

Еще одна очень интересная книга! Она как кинофильм: каждая переворачиваемая страница - это живой кадр. Герои, их натура, их чувства настолько реальны, настолько правдоподобны, что порой забываешь о том, что это просто вымысел автора, игра его фантазии.
Питера я бы не назвала озабоченным типом с кризисом среднего возраста. Он произвел на меня впечатление умного, честного (в первую очередь с самим собой) и очень эмоционального человека, хотя с виду он спокойный, солидный и т.п. Его любовь к Миззи - это сплошные эмоции! Питер смотрит на него, как на произведение искусства, как на шедевр. Он восторгается красотой Миззи, его грацией и харизмой. Он созерцает его спящего, читающего, стоящего, сидящего...всего! Думает о нем, хочет прикоснуться, тоскует... Тут сразу чувствуется, что это любовь, а не только физическое влечение. До глубины души удручает поступок Миззи в Старбаксе , где он в последний раз встречается с Питером. Хочется посмотреть ему в глаза и сказать: "Нельзя так! Нельзя играть на чувствах. Это грех. Это преступление. Нельзя!"
Почему-то я не прониклась симпатией к этому Миззи. Понравилась Юта. Деловая, уверенная, надежная. Ребекка же наоборот, неуравновешенная, не нашедшая себя женщина, которой судьба брата намного важнее судьбы родной дочери. Не понимаю!

Очень ярко описывается образ матери Питера в главе под названием "Призовые куры". Бесподобно! Она как живая стояла перед моими глазами! Я восхищаюсь мастерством автора! А как он рассказывает об искусстве, как всесторонне и ярко передает атмосферу тех мест, куда заводит читателя! Аплодирую! Получила огромное удовольствие от книги. Она не оставляет отпечаток - она производит впечатление.

После «Часов», которые произвели на меня огромное впечатление и вошли в любимое, и «Плоти и крови», которая стала худшей книгой прошедшего года, мое отношение к Каннингему оставалось неопределенным. Тем временем на полке стояли еще три непрочитанных романа, и я решила дать шанс небольшому произведению «Начинается ночь». Произошло чудо, и Каннингем снова влюбил меня в свое творчество.

5 дней из жизни 44-х летнего владельца художественной галереи средней руки в Нью-Йорке. Его жизнь идет своим чередом, бизнес со скрипом, но продвигается, и вот жена сообщает о приезде, Итана, младшего непутевого братца-наркомана. По мере все более глубокого разочарования в современном искусстве, главный герой все больше очаровывается живой, отчаянной красотой и юностью незваного гостя.

Сначала книга показалась очень тонкой и романтичной, я была бы согласна даже на хэппи-энд, но конец расставил все по местам и вернул на землю размечтавшихся героев и читателей заодно.

Мир современного искусства, в котором разочаровались все, от коллекционеров и дилеров до самих художников. Маятник, отклонившийся слишком далеко в сторону концептуализма и анти-эстетики, вот-вот должен качнутся обратно, в сторону прекрасного. Но, кажется, все зашло уже слишком далеко и возврат к прошлому невозможен. Метафорой этой ситуации является творчество одного из подопечных Питера. Его картины, завернутые в плотную бумагу, являют собой загадочность и многочисленные концепты. Когда бумага случайно рвется, под ней оказывается посредственная мазня.

Питер смотрит на свою жизнь немного отстранённым взглядом, гадает, заметит ли кто-то его внезапное исчезновение из этого мира. Или меняет ракурс и пытается взглянуть на современный мир глазами инопланетного разума. При этом он воспринимает мир через призму искусства, ищет типажи людей в знакомых картинах, мыслит категориями литературных отсылок, весь мир – сплошной интертекст.

Несмотря на линейное повествование и отсутствие привычного многоголосия, роман получился отнюдь не простой привычной историей про кризис среднего возраста и беса, ударившего в ребро. Да и традиционная для Каннингема тема рассмотрена под новым углом, как будто смотришь на что-то сквозь плотный тюль. Однозначно рекомендую!

Такое странное ощущение после того, как читаешь последнее предложение. Еще смотришь на него минуту или две и только потом, словно очнувшись, все-таки закрываешь книгу. Не переворачиваешь страницу, нет, именно закрываешь книгу, отчетливо зная — где-то там, за пределами этих листов, этого физического воплощения истории, спрятанной, выраженной буквами, герои — люди — продолжают жить.
Так или иначе.
Искусство, безусловно. Искусство в данном случае — один из героев, искусство приводит Питера к Миззи, но Миззи — вот неожиданность — оказывается человеческим эквивалентом картин Винсента. Или нет? Или это просто Питер так считает, потому что Миззи... хм, отталкивает его? Или у Питера не хватает смелости поверить? Или рациональности? В 44 года порой так хочется выбросить к чертовой матери накопленную за жизнь рациональность и поступить совершенно по-идиотски, так, чтобы люди осуждали, но ему — ему самому — в сущности было бы наплевать на осуждение.
Откровенно говоря, искусство и Миззи сродни близнецам. Или нет. Мы говорим, что понимаем искусство, понимаем картины, мы разгадываем их смыслы, как анализируем разные тексты и говорим, что писатель хотел нам сказать то-то и то-то. А если нет? А если не хотел? А если ему банально хотелось денег и славы? Никаких смыслов, ничего, самые низменные желания, которые существовали с незапамятных времен.
Все-таки Миззи (Мистейк, да, Итан Тейлор, если совсем четко) — олицетворение искусства, человеческое искусство. И не понять, насколько он искренен, вложены ли в нем все эти глубинные смыслы, или он и правда оказался вот той картиной Винсента, которая пряталась за интригующей оберткой. Боже правый, мы судим его и принимаем через впечатления Питера, который к концу приходит к конкретному мнению, но читателю дозволено вложить что-то свое.
В сущности ведь вся эта история — история Питера Харриса, которому 44 года и у которого явно кризис среднего возраста. И кризис семейной жизни — внезапный, как свалившийся посреди жаркого лета снег. Хотя если бы (тысячи любимых «если») Миззи не появился в доме Питера и Ребекки, возможно, этот кризис бы прошел незаметно, уныло. Жизнь бы продолжила бежать по той же колее, ни разу не напоровшись на камень. Камень оказался драгоценным (или обычным булыжником, как знать). Прошло дня три? Четыре? Пять? Неделя — максимум, но порой хватает мгновения, чтобы жизнь перевернулась с ног на голову и извернулась под каким-нибудь немыслимым углом.
Камешек попал под колесо, выскочил от удара в сторону, исчез, а машина / карета / повозка вроде бы покатила дальше, однако если приглядеться... Нет, даже приглядываться не будет нужно — без того видно, что колеса теперь катятся по кромке колеи. Уже не в ней. Может, если так продолжится, к Питеру и Ребекке вернется их дочь Би, фактически сбежавшая из дома с позволения родителей. Может, впереди появится крутой поворот, за которым спрячется их новое счастье. Может, Миззи снова попадет под колеса, а, может, его раздробят в стороне мощные гусеницы фатальности, против которых не устоять практически никому.

Забавно, на самом деле. Конец оборачивается пшиком. Пшиком для Питера, не для книги как таковой. Фантазии фантазиями, рядом идущие люди тоже должны быть в этих фантазиях. Впрочем, я не о том. Я хочу сказать, что хотя конец оборачивается пшиком, своего рода разрушением и, если подумать, негативными последствиями, но он все равно оставляет надежду. Такую мощную надежду, что все наладится. Что все станет если не хорошо, то так, что можно будет мирно жить и дальше. Не потому что привык, а потому что откроется что-то вроде второго дыхания, появится больше свободы, но вместе с тем останется привычная основа. Мир поворочается и все-таки устоит. В 44 года, мне кажется, сложно было бы собирать его заново.
Суммируя: ах, Майкл Каннингем, почему ты так цепляешь надломленностью, на которой крепко замешана отчетливая надежда?