Рецензия на книгу

• 

  Inuya1 сентября 2016 г.

  Такое странное ощущение после того, как читаешь последнее предложение. Еще смотришь на него минуту или две и только потом, словно очнувшись, все-таки закрываешь книгу. Не переворачиваешь страницу, нет, именно закрываешь книгу, отчетливо зная — где-то там, за пределами этих листов, этого физического воплощения истории, спрятанной, выраженной буквами, герои — люди — продолжают жить.
  Так или иначе.
  Искусство, безусловно. Искусство в данном случае — один из героев, искусство приводит Питера к Миззи, но Миззи — вот неожиданность — оказывается человеческим эквивалентом картин Винсента. Или нет? Или это просто Питер так считает, потому что Миззи... хм, отталкивает его? Или у Питера не хватает смелости поверить? Или рациональности? В 44 года порой так хочется выбросить к чертовой матери накопленную за жизнь рациональность и поступить совершенно по-идиотски, так, чтобы люди осуждали, но ему — ему самому — в сущности было бы наплевать на осуждение.
  Откровенно говоря, искусство и Миззи сродни близнецам. Или нет. Мы говорим, что понимаем искусство, понимаем картины, мы разгадываем их смыслы, как анализируем разные тексты и говорим, что писатель хотел нам сказать то-то и то-то. А если нет? А если не хотел? А если ему банально хотелось денег и славы? Никаких смыслов, ничего, самые низменные желания, которые существовали с незапамятных времен.
  Все-таки Миззи (Мистейк, да, Итан Тейлор, если совсем четко) — олицетворение искусства, человеческое искусство. И не понять, насколько он искренен, вложены ли в нем все эти глубинные смыслы, или он и правда оказался вот той картиной Винсента, которая пряталась за интригующей оберткой. Боже правый, мы судим его и принимаем через впечатления Питера, который к концу приходит к конкретному мнению, но читателю дозволено вложить что-то свое.
  В сущности ведь вся эта история — история Питера Харриса, которому 44 года и у которого явно кризис среднего возраста. И кризис семейной жизни — внезапный, как свалившийся посреди жаркого лета снег. Хотя если бы (тысячи любимых «если») Миззи не появился в доме Питера и Ребекки, возможно, этот кризис бы прошел незаметно, уныло. Жизнь бы продолжила бежать по той же колее, ни разу не напоровшись на камень. Камень оказался драгоценным (или обычным булыжником, как знать). Прошло дня три? Четыре? Пять? Неделя — максимум, но порой хватает мгновения, чтобы жизнь перевернулась с ног на голову и извернулась под каким-нибудь немыслимым углом.
  Камешек попал под колесо, выскочил от удара в сторону, исчез, а машина / карета / повозка вроде бы покатила дальше, однако если приглядеться... Нет, даже приглядываться не будет нужно — без того видно, что колеса теперь катятся по кромке колеи. Уже не в ней. Может, если так продолжится, к Питеру и Ребекке вернется их дочь Би, фактически сбежавшая из дома с позволения родителей. Может, впереди появится крутой поворот, за которым спрячется их новое счастье. Может, Миззи снова попадет под колеса, а, может, его раздробят в стороне мощные гусеницы фатальности, против которых не устоять практически никому.

  Забавно, на самом деле. Конец оборачивается пшиком. Пшиком для Питера, не для книги как таковой. Фантазии фантазиями, рядом идущие люди тоже должны быть в этих фантазиях. Впрочем, я не о том. Я хочу сказать, что хотя конец оборачивается пшиком, своего рода разрушением и, если подумать, негативными последствиями, но он все равно оставляет надежду. Такую мощную надежду, что все наладится. Что все станет если не хорошо, то так, что можно будет мирно жить и дальше. Не потому что привык, а потому что откроется что-то вроде второго дыхания, появится больше свободы, но вместе с тем останется привычная основа. Мир поворочается и все-таки устоит. В 44 года, мне кажется, сложно было бы собирать его заново.
  Суммируя: ах, Майкл Каннингем, почему ты так цепляешь надломленностью, на которой крепко замешана отчетливая надежда?

  10

  199