Отзывы о книге Дети мёртвых

Без преувеличения скажу, что это самая тяжёлая книга из флэшмоба 2012, хотя до этого я думала, что рекорд эзотерического четырёхтомника Антаровой побить не так-то и легко. "Детей мёртвых" я читала очень долго — на бумаге, в библиотеке, в электронке, мучительно продираясь сквозь текст. Но это вовсе не тот случай, когда сложность восприятия мешает ощущениям от процесса. Читать интересно, но крайне сложно, одно другому не мешает. Впрочем, Елинек никогда сознательно не облегчала читательскую задачу: давай-ка, дружок, хочешь отдохнуть — почувствуй себя как на рудниках. Кирку в руки, очки на нос — и вперёд.

Перво-наперво, о сюжете стоит вообще забыть. Конечно, он там изредка проглядывает — горная австрийская гостиница (изолированная аки в "Волшебной горе" санаторий, только атмосфера и рядом не валялась), в ней оживают какие-то мертвецы, вливаются в компанию туристов, растворяются в этой толпе, взаимодействуют между собой... Нет, это вовсе не фантастический сюжет, эта оболочка скорее символичная. Сюжет здесь вообще не нужен, ай ты бог вспомнить о нём странице к четырёхсотой. На самом деле, это вовсе не роман. Точнее, роман экспериментальный — это роман-эссе, пышущая гневом публицистика, только не отдельными статьями, а огромным массивом текста.

Второ-навторо, нужно "отбросить стереотипы" (© Белые Кролики) в восприятии художественного текста. Лично я поначалу от напыщенности метафор и искусственно усложнённых конструкций плевалась — дескать, ну Эльфрида выкобенивается, не пишется ей без того, чтобы показать, что она и так, и сяк может. Потом притираешься, понимаешь, что к чему. Это сознательное неудобство, бег с препятствиями, почти монотонное медитативное гудение, когда за сложными многосоставными конструкциями ты теряешь первоначальную зацепку повествования и растворяешься в общем настроении, эмоции, мысли. И, опять же, это весьма нелегко. Действительно радуешься каждой прочитанной странице, как будто пробежал километр или выкопал ряд картошки. Это ли и есть читательская работа? Надо бы доплачивать за вредность.

Ох не зря этот роман называют вершиной творчества Елинек. Если почитать "Пианистку", "Похоть" и прочее, то может создаться впечатление, что она пишет всё как-то одинаково и об одном и том же. Можно ещё почитать многочисленную публицистику, но и там те же мысли, только в профиль. А вот в "Детях мёртвых", огромного объёма по сравнению с обычными не слишком пространными текстами, автору удалось слить воедино всё и вся. Настоящий итог. Итог, надо сказать, не слишком утешительный, потому что разумное-доброе-вечное Елинек не слишком интересно. Она пишет про отвращение к обществу потребления, про туповатые серые массы, про буржуазную сытость родной страны, про сведение человеческих отношений к пошлости. Вы думаете, что пошлость — это неистовый и откровенный секс трупяков в романе? Вовсе нет. Пошлость — это пластиковые чистенькие мещанские отношения, в которых настоящего ни на грош, зато всё гладенько и ласкает глаз. На их фоне переползающие из одних гениталий в другие личинки насекомых выглядят как-то... Правдиво, что ли.

Если вам вдруг захочется "поработать кайлом" на читательском поприще, то добро пожаловать в этот роман. Хотя стоит сначала попробовать прочитать какой-нибудь небольшой роман Елинек и пару эссе, чтобы чётко уяснить, стоит ли вам её вообще читать. Очень и очень на любителя, специфическое чтение. Знакомство с автором отсюда начинать точно не стоит.

Из аннотации: "Основная литературная ценность романа заключается не в сюжете, не в идее, а в стиле. Елинек рвет привычные связи смыслов, обрывки соединяет по-новому, и в процессе расщепления и синтеза выделяется некая ядерная энергия." Прочитала я это, как ни странно, до того, как начала читать книгу, хотя делаю так редко. Но когда берёшься за кирпичик больше 600 страниц, хочется подготовиться)). Тем более, что в голове ещё крутились высказывания Галины Юзефович о Нобелевской премии. Так что в какой-то степени я вроде подготовилась в долгому и вдумчивому чтению. То, что первые страниц 50 ничего не понятно, вполне можно пережить, мало ли как вырулится... Красивых, хоть и перекрученных фраз попалось немало:

В этих краях, значит, есть на что посмотреть, если кто интересуется историей жезла и железа, державы и скипетра.

...с её губ сорвалась крохотная птичка крика, конечно же: слово не воробей, вылетит — не поймаешь; опасный груз — речь, которой загружена наша машина, но сегодня этот груз нам уже не понадобится.

Тут как раз к месту будет снять шляпу перед переводчиком Тататьяной Набатниковой, особенно когда представишь все эти супернагроможения в немецкой версии. Суть в том, что поток мысли, события из жизни мёртвых (да, я понимаю, что это оксюморон), присутствие автора-рассказчика в одной фразе - это абсолютно нормально для этой книги. Чтобы было понятно, сразу скажу, что даже подобрать цитаты для рецензии проблематично, потому что предложение может занимать целую страницу, при этом в нём три раза сменится тот, кто в данный момент говорит, думает или делает...

Этот челов. инструмент, Гудрун, настроен однажды смертью и потом брошен в расстроенном виде, потому что её хорошие струны всегда быстро ослабевали, а в оркестре сведущих и жаждущих (которые прутьями водознающей лозы стегают нас по икрам, чтобы отворить нам жилы и выпустить что-нибудь из нас, раз из них самих ничего не вышло) не терпят таких слабых музыкантов.

Это я взяла коротенький пример))). И даже это тоже можно пережить, хотя в книге нет не то что сюжета - нет, собственно говоря, и героев. Есть три персонажа, назовём их так: Гудрун Бихлер (студентка, самоубийство), Карин Френцель (домохозяйка, автоавария), Эдгар Гштранц (спортсмен, несчастный случай в горах, но это не точно). Да, да, именно так, они все мертвы. но когда умираешь, жизнь опять не кончается... И это не значит, что ты попадаешь в рай или ад, для коммунистки Елинек это слишком просто, а вот бродишь по Альпам?городам?под землёй? и нет тебе покою. Мёртвые встречаются, сталкиваются, жрут друг друга и ...о, боже, как это было тошнотворно - совокупляются чуть ли не всеми возможными способами. Чувствительным под спойлер не заглядывать)):

Количество актов не пересчитывала, но именно их засилье заставило меня посмотреть биографию писательницы, и вот информация из Вики: "Следующим «возмутителем спокойствия» стал для Европы её роман «Похоть» (Lust), моментально попавший в списки бестселлеров и написанный под влиянием возросших споров феминисток на тему порнографии." То есть, фрау всегда была неравнодушна к теме, а тут отвязалась по полной программе. А если учесть ещё такую маленькую подробность: при половом акте у мёртвых не срабатывает сфинктер...

обнажённый юный мужчина, на скалистом массиве которого всё ещё полно налипшего кала, окуривающего своей вонью и его сознание, тут нам и большой стиль не понадобится, чтобы представить его.

Фууу... Короче, если очень захотеть что-то увидеть в этом романе, то можно (продравшись через горы совокупляющейся гниющей плоти и добравшись до вроде как фукционирующего мозга) найти следующее:

1. нелюбовь к Германии, хотя ни одного признака того, о чём написано в английской статье Вики про роман, что это интенсивное исследование памяти о Холокосте и его подавления, я так и не нашла. Просто нелюбовь к немцам и Германии, как таковым, мне так показалось.

Это приводит в волнение кровь, символом которой мы сделаем ГЕРМАНИЮ. Эта страна дала столько образов и снова прибрала к рукам, супротив неё другие страны со своими славами просто бесславные и безобразные миры!

2. Отвращение к телевидению и рекламе:

В основе этого рекламного телевидения лежит огонь невежества, который так и хочется потушить, чтобы мир наконец вернулся в Ничто, м-да, заблуждение: не оно носитель зла, но и впадать в него не надо уж так часто. А то ещё купишь, неровён час, не ту марку автомобиля.

3. Непонятное отношение к собственной стране:

Свежий воздух придаёт нашим господам новейших сил; может, страна потому и такая пошлая, что она красива и любима уже за одни только горы. Другие страны должны ещё постараться, чтобы им было что предъявить, а у нас горы уже наготове. Тысячник за тысячником, но и они приносят нам тысячные, ими и расплачиваются.

4. Многократный "проезд катком" по профсоюзам:

да, и профсоюзы верят, что они в раю, когда они могут расстаться с тем, что сделали, и, ошалев от демонстраций, хватают своё и голыми руками, в толстых портфелях чудовищной длины и ширины спасают на берегах Каймановых островов, Швейцарии или Южной Африки.

5. некоторое количество довольно разумных. хоть и странно выраженных, замечаний о современном мире:

Что проку от красивой упаковки, если купленная вещь дешевле той бумаги, в которую она была завёрнута.

Маленький нормированный и формированный европеец, которого будут пичкать проштампованной едой, пока протеины не полезут из его полового отверстия.

Люди любят своими внутренностями, но жить они любят с красивой наружностью и с мозгами, в которых побуждения сменяются чаще, чем на телеэкране, поэтому в голову людям всегда приходит что-то новое, чем бы им помучить друг друга.

Простите великодушно за такое количество цитат, но должна же я как-то объяснить, чего это я неуважительно о лауреате, признанном мастере современной прозы и ещё всяко... Всё моё отношение к книге отлично выражает одна фраза из неё же, как ни странно, короткая:

Вот люди стоят и глядят, протирая глаза, но: ничего.

Ну а теперь ваше дело - читать или не читать. Я предупредила, что - опять же короткая цитата: "...мысль убегает оттуда, как будто за ней гонятся Кант или Гегель…"

Ах да, про концовку ещё... Из последних сил я пыталась представить, чем это может кончится, а если бы подумала, что книга обрывается под продолжение, упала бы с обморок, наверное... Рассказывать не буду, особенно любопытным могу рассказать в частной переписке, а то вдуг кто решится приобщиться великой нобелевской литературы, а тут я со спойлерами)))

Тот самый крайне редкий, может быть, даже исключительный случай, когда прочитанную на 40% книгу оставляю недочитанной и нисколько об этом не жалею. И неважно, что сама Елинек считает эту книгу своим главным произведением, и что, возможно, найдутся такие читатели, которые гневно напишут в комментариях "Как можно ставить плохую оценку книге, которую Вы недочитали!" — на моё решение всё это никоим образом не повлияет. Потому что сидеть с нехилой по объёму (и весу!) книжной книгой в руках, тупо перебирать глазами буковки и словечки, безуспешно пытаясь их складывать в понятные предложения, осознавая себя при этом тупицей и ничтожеством, потому что никакие вторые-третьи и прочие смысловые слои и планы не выявляются и не обнаруживаются... Нет, извините, не для меня!

Мне не нравится та языковая форма, в которую воплощена литературная мысль Елинек. Мне не нравятся те размытые полуоформленные образы, которые сотворила автор. Мне не нравятся персонажи-герои, хоть из живых, хоть из прочих. Мне в этой книге не нравится, пожалуй, ни-че-го...

Ну вот как-то не складывается у меня с австрийской литературой, извините... PS А книгу попросту оставляю без оценки, ибо всё-таки недочитал.

Вы не путайте сыны День конца и дочь весны. Страшен, синь и сед Потец. Я ваш ангел. Я отец. Я его жестокость знаю, Смерть моя уже близка. На главе моей зияют Плеши, лысины - тоска.

Ох, какая это была книга! Книга суть одно - дерево, с нанесенным человеком уродством. Человечество при всем своем стремлении к красоте, столько много портит и пачкает, не вслушиваясь в красоту пустого чистого дерева, которое стояло в лесу и слушало вопли , когда еще в 43м около этого дерева кто-то обливался, как слезами, кровью, мечтами о непрожитой жизни, среди вот таких молчаливых чистых деревьев. Когда так близко к коре дерева были мозги человеческие, размазанные по коре, словно утренний будерброд с маслом и вареньем. И из этого дерева теперь книга, и мозг опять начинает работать, но уже не при столь близком контакте, оставаясь в своей черепной коробке, но когда-нибудь он все таки выйдет наружу или усохнет - узник. И начинает эта книга рождать в голове образы, которые уже перестаешь обуздывать, пусть разлетаются, как мошкара, заточенная под помойным ведром, от которого сладковато пахнет прелыми яблоками. И ждешь какого-то избавления, когда эта вся дрянь разлетиться по разным углам, размажется в пространстве, станет дымкой и не столь значимыми образами. Чтобы забыться. Но хуже того, что книга столь много рождает внутри мертвых, даже если их было раз-два и обчелся. Даже если это были чужие мертвые, о которых ты только слышал из уст печальной матери, которой, в общем-то, нравилась смерть, и котороя всегда напоминала тебе, что и ты и она - все умрут. Особенно, эта ее фатальность уместна в больнице, перед операцией, когда ты чувствуешь себя разодранной устрицей, тогда она (мать) начинает это говорить словно в шутку, при этом сама смиряясь с этой мыслью, которую крутит каждый день. Но все равно эту мысль трудно понять и принять, зачем рождается этот корм для смерти, зачем столько всего. А перед тобой (мной) уже снова образы: эти горы и леса, которые когти и клыки Природы ждут, чтобы разодрать мягкие тела туристов. Это некое коварство и кровожадность, но в чем? В умении просто ждать? Что эти люди, под гнетом своей тупости, разявив рты около особенно красивых приманок сами посыпятся со склонов, как горох? Нужны ли эти жертвы Природе, так ли она страшна, как Елинек ее малюет. Мне кажется, она равнодушна к этим дарам, это словно испачкатся в чем-то, а потом ждать, когда грязь засохнет и только тогда стереть ее. И потом эти вкапывания под кожу мертвых, какая-то изощренная процедура по омолаживанию земли. А эти трое главных мертвецов? Которых там вовсе не трое, а целая череда, потому что мертвецов вообще больше , чем живых, и на каждого приходится по такой толпе мертвых, что их всех запомнить не удастся. Эти трое - самые бесполезные живые, которые стали столь же бесполезными мертвыми, которые все еще пытаются проклюнуться из семени и прорасти, чтоб иметь что-то, какую-то ценность. Но до и после смерти они изо дня в день повторяют свой одинаковый путь. Эти трое не играют даже в повествовании какой-то роли. Это так унизительно, что был незаметным человеком и даже как литературный образ ты марево, тебя не разлечить за елками, столь блеклый и неважный в ходе всего повествования. Люди, которых не было никогда. Но для Елинек вообще люди - ничто. Вши на поверхности. Как она оценивает себя в этой возне? Вшиный пророк, заступник чужой большой шкуры? Почему она до сих пор не лежит в ванной, вместе с Гудрун, в собсвенном соку? Это такая книга, что ходишь по топям, заливным болотам из слов, набредаешь на кочки, но цель этого пути даже не набрать черники или клюквы, а просто идти и ждать, когда это болото закончится и можно будет вернуться домой, уставшим, истерзанным. Словно читаешь большую книгу -словарь про возможности сочетания одних и тех же слов. Но ценны там именно образы и упадническое настроение, дух прогулки, и никакой Кинг с его "Долгой прогулкой" не может передать более точно всего этого лучше, чем Елинек. Зачем мы идем? Опять трудненько, но по некоторым параметрам даже приятно. Это как терзание бредовым тяжелым сном, где ни секс с какими-то образами не приносит удовольствие, и события меняются и перетекают друг в друга в какой-то странной последовательности. Сон утренний, яркий, томный и выматывающий. Один час чтения - целая бесконечность, вечность образов, из которой так хочется вырваться и освободиться. Но освобождаешься опять в безумный сон, живой, очень живой мальчик с тонкими паутинками-руками, тянет меня за руку, в темноте, по тропинке и по коридору, сквозь стены. Он хочет мне показать, что мертвых много и они разговаривают, где-то в других слоях мира, они смеются, они ведут бесконечные диалоги, какофония голосов. Это ужасно, это пугает. И я долго лежу в темноте и прощу пощады у этого мальчика. А проснувшись в комнате, понимаю, что книга мертва, она разложилась и смердит на всю квартиру. Ее просто необходимо кремировать.

Это не роман. Это ещё одно из ставших актуальными в последние годы развёрнутое эссе.

"Мистическая история о переселении душ погибших горнолыжников в тела нацистских преступников едва проступает из-под радикальных стилистических экспериментов, которым автор предается на протяжении всей довольно толстой книги. "Жертвы мертвы, а преступники надолго переживают их — так описала Елинек свой замысел в одном из недавних интервью. — Это унижение. В моем романе мертвые возвращаются и вновь обретают то, что у них украли, — свою жизнь и собственность". Австрийское самосознание возведено на горе трупов, добавляет прозаик. "

Эту "историю" я не увидела. Честно. Чтобы увидеть, наверное, нужно перечитать ещё раз. Я увидела отдельные истории, каждая со своей моралью, связанные Альпами - местом пребывания их носителей. (Горы c их природой - один из главных героев романа). Я читала книгу пол-года. Потому что читать её трудно, но поток сознания автора вовлекает и неудержимо возвращает после некоторого перерыва. Стиль, слог Елинек не отпускают, и почти всё прочитанное в промежутках не дотягивает по энергетике, образности, прямолинейности, психоаналитичности и притягательной безапеляционности до её прозы. Читая, хочется нестись вперёд, не затормаживая на непонятных моментах и думая, что это обязательно нужно перечитать полностью, как цельную книгу. Нестись хочется потому, что, кажется, вот сейчас, за этим словесныи оборотом будет прояснение! Но прояснения не наступают, а ты так и несёшься за авторским стремительным стилем. Я понимаю, что читала неправильно, но читая "с расстановкой", я не получила бы того удовольствия; для меня важнее была не смысловая, а художественная составляющая - и она великолепна (отдельная благодарность переводчику Татьяне Набатниковой). А смысловая - ... история мне не понравилась, как и авторский взгляд. Но форма подачи этого взгляда принадлежит Великому Мастеру.

Рекомендуется к прочтению людям не приемлющим (или уставшим от) монотонной описательной прозы и "жизненных" сюжетных историй, ценящим независимые оценки, нетрадиционный подход и специфические формы отображения.

Перед тем как сказать пару слов о сюжете (которого, вполне допускаю, в книге и нет), скажу, что Елинек (Нобелевский лауреат по литературе, 2004) ранее отметилась тем, что переводила на немецкий язык "Радугу тяготения" Томаса Пинчона. И будто бы именно у него она заимствовала манеру непрерывно-напластовывающегося потока сознания, как ложащиеся друг на друга волны на песке. В такой манере написаны ее "Пианистка" и "Дети мертвых" (особенно, "Дети мертвых"!). Итак, затерянный в глубине австрийских Альп отель. К нему тянется длинная, петляющая дорога-серпантин. Вокруг - идилия отпускника: пешие прогулки, лыжи, ручьи и водопады. Живописно, почти пастораль, не хватает только пастушка с дудочкой. Или же антураж неплохого детектива. Но Елинек не такова. Она подает читателю мертвых людей. Разных, умерших случайно или намеренно; тонущих, падающих с обрыва, застрелившихся, вскрывших себе вены и погибших в автокатастрофах. Мертвые люди передвигаются, перебирают, пережевывают свою жизнь - ощущения, воспоминания, чувства. Буквально рвут себя на куски, пытаясь повторить невозвратное или нагнать навсегда упущенное. Толкутся, теснятся среди живых, тянутся за ними. Сквозь этот тягучий елинековский поток сознания красной нитью проходят пороки, терзающие австрийское общество: телевидение, потребление, болезненная несамостоятельности по отношению к Германии, тяге к сильной, уверенной руке, в прошлом уже приведшей страну к катастрофе (ничего уникального, правда?). Пишет Елинек непросто. Постоянно экспериментирует, жонглирует словами и смыслами. Упал, падение, павший, падучая, падок. Уф. Изложение напоминало мне математическую формулу - факториал. Сколько смыслов можно впихнуть в слово, переставляя его в разных контекстах? Литературно, наверное - достижение. Но читательски, продираться сквозь колючий кустарник подтекстов и метафор в отсутствии как такового сюжета - как идти по лесенке с разной высотой ступенек, непрерывно спотыкаешься. Утомительно. Заканчивал на "морально-волевых". Или же я что-то радикально не понял.