XIII. Спасенные от смерти
Да, Баскаков не умер.
Когда он пришел в себя, он не сразу сообразил это. В нем еще осталось ощущение смертельного холода, охватившего его тело, когда головкинские гайдуки швырнули его в ледяную воду Невы, осталось смутное воспоминание, как вода хлынула ему в рот… Он так был рад тогда, что сознание покинуло его тотчас же, как он погрузился в воду, и смерть приняла в свои объятия его совершенно бесчувственное тело… И когда он открыл глаза и на него хлынула волна яркого света, ему показалось, что он уже умер, что он находится в состоянии небытия, что он уже перешел в тот мир, где нет ни печалей, ни воздыхания, и трепетал от радости, что этот мир так светел…
Но спустя немного он почувствовал какую-то странную тупую боль в правом боку, боль, усиливавшуюся с каждым вздохом. Удивило его также, что он слышит эти вздохи, хриплые, вырывающиеся со свистом из его разбитой, как бы ноющей груди. Эти чисто телесные ощущения вызвали в нем сомнение, действительно ли он находится в бестелесном мире.
Василий Григорьевич оторвал голову от подушки, и оторвал с большим усилием, так как голова казалась точно налитой свинцом и тоже болела. Затем он обвел глазами кругом и пришел к убеждению, что он не только не переселился в мир светлых духов и радостных грез, но даже лежит не на тинистом дне Невы, где следовало бы находиться его трупу. Взгляд его упал на окно, и ему пришлось на секунду даже зажмурить глаза, так как в окно врывались ослепительно-яркие лучи солнца. Затем он увидел стол, два стула, стоявшие около него, и убедился, что лежит на кровати. Но и кровать, и стол, и самое комнату он видел впервые; в этом он не сомневался, как не сомневался и в том, что и Головкин, жаждавший его смерти, и сам он, так хотевший покончить скорее свое земное существование, жестоко ошиблись, что ему не дали утонуть, вытащили из воды и возвратили к жизни…
Но кто же его спас? Кто этот благодетель, которому он совсем не благодарен?
На этот вопрос он не мог ответить. Да он не смог и задуматься над ним, так как боль в боку усилилась, застучало в виски, холодный пот выступил на лбу, а все тело горело, точно его поджаривали на медленном огне. Боль настолько усилилась, что он не мог удержаться от стона, резко прозвучавшего в тишине комнаты.
Стон услышали. Услышал и он скрип отворившейся двери и легкие шаги, затихшие у его постели. Затем над ним наклонилось хорошенькое личико какой-то молодой девушки или молодой женщины, и ясные, глубокие глаза взглянули на него с такой лаской и с таким участием, что он снова простонал от боли, но на этот раз не в боку, а в сердце, судорожно сжавшемся при мелькнувшем ему воспоминании о таких же ясных глазах, даривших его так часто и нежною лаской, и участием.
– Вам больно? Вы страдаете? – как сквозь сон, расслышал он мелодичный голос; но ответить он не мог: опять в боку поднялась режущая жгучая боль, свет погас в его глазах, которые заволокло туманом, и он снова потерял сознание.
Сколько времени продолжалось это вторичное забытье – Баскаков определить не мог. Когда он снова очнулся, он лежал на той же кровати, в той же самой комнате, и так же из окна лился яркий дневной свет, весь пронизанный солнечным сиянием. Только голова была не так тяжела, да боль в боку почти не ощущалась. Продолжалось ли его забытье минуту, час, несколько дней – он не знал. Он помнил только одно, что это забытье сопровождалось тяжелым кошмаром, что ему виделись различные лица, слышались разные голоса. И чаще других он видел в каком-то сплошном тумане лицо Барсукова, его голос чаще других звучал его утомленному больному слуху…
И вдруг Василий Григорьевич вздрогнул. До его слуха донесся говор из смежной комнаты, и – странное дело – среди этих голосов он ясно расслышал голос Барсукова, голос, памятный ему, имевший удивительное сходство с его голосом. Василий Григорьевич насторожился, приподнялся на локте и взглядом, в котором загорелась тревога, уставился на дверь.
Дверь скрипнула, подалась, как бы повинуясь его взгляду, – и Баскаков застыл от ужаса, когда показалось лицо Барсукова, когда вся его фигура переступила через порог.
«Значит, он жив… он тогда не умер!» – как молния, пронеслось в его мозгу. И вместе с этой мыслью рядом явились и другие, которыми он хотел объяснить себе появление этого живого мертвеца. Очевидно, Головкин не хотел его смерти. Его просто искупали в Неве, а затем снова отвезли в Тайную канцелярию. При этой мысли губы Баскакова дрогнули от горькой улыбки. «Зачем теперь-то я им? – подумал он. – Все равно ныне я не соперник графу…» И снова у него сжалось сердце, и его пронзила острая боль.
Между тем Барсуков подошел к самой кровати, наклонился над своим двойником и, заметив, что он пришел в себя, проговорил:
– Очнулись? Слава богу!.. Ну, вот и ладно! Вы, надеюсь, – прибавил он с несвойственной ему веселой улыбкой, – не пугаетесь меня… не считаете меня за выходца с того света… Я – живой человек, такой же спасенный от смерти, как и вы…
– Спасенный от смерти? – повторил Василий Григорьевич. – Кто же меня спас?
– Я.
Баскаков изумленно поднял на своего странного собеседника глаза.
– Зачем? Затем, чтоб снова запереть в Тайной канцелярии?..
Улыбка, осветившая лицо Барсукова, сделалась еще шире. Он махнул рукой.
– Не думайте об этом! – сказал он. – Никакой тут Тайной канцелярии нет… Вы у меня дома… Я и сам-то успел забыть про канцелярию. Теперь я, сударь, не тот.
Изумление Баскакова все возрастало.
– Но как же?.. – прошептал он и не докончил.
– Вы хотите знать, – заговорил Барсуков, – как я другим человеком стал? Коли вас не утомит – я вам расскажу. Нашелся и на мою долю лекарь, который и рану мою залечил, и душу перевернул…
– Вы влюбились, – догадался Василий Григорьевич.
– Нет, воскрес. Влюблен я в эту девушку и раньше был, да иной любовью… А тут, перед тем как мне на вас да на ваших приятелей наткнуться, – она мне надежду дала. Нужно вам сказать, что она меня гнала раньше от себя, а тут понял я, что любит она меня, что ее от меня моя шкура волчья отталкивает… А у нее, должно быть, предчувствие было. Когда я вышел на стук ваш да пошел с вами, ее точно в сердце кольнуло… Накинула она шубейку и побежала. Ползком, крадучись шла за нами, видела все, и, когда я упал, она меня перетащила в свой домик, вылечила и другим человеком сделала…
– Слава богу! – воскликнул Баскаков. – Я рад, что на моей душе не осталось ответа за вашу жизнь…
– Что об этом говорить! – отозвался Сергей Сергеевич. – Каким я тогда волком был: меня убить – все одно что доброе дело сделать… Вот вам и вся моя история… Ну а как вы себя чувствуете?
– А что со мной было?
– Да прихворнули маленько. Когда я вас из воды вытащил, должно, грудь тогда простудили… Так лекарь говорил…
– Так это вы меня спасли?
– Я да тесть мой, Яков Мироныч. Мы в то утро с ним рыбку половить пошли… К рыбной ловле я пристрастился… Мы с ним в лодке за бугорком сидели, а когда выстрел грянул, я всполз на берег и видел все, что с вами Александр Иванович совершить удумал. Ну да не привел ему Господь, не пришлось… Вызволили мы вас…
Лицо Баскакова покрылось тенью, но он ничего не ответил.
– А вы, сударь, приготовьтесь, – сказал после небольшого молчания Барсуков. – К вам, может, скоро гостья одна приедет.
– Какая гостья?
– А княгиня Трубецкая… Анна Николаевна. Я к ней все эти дни жениного отца гоняю, да не приезжала она из Твери…
– Разве она в Твери? – против воли спросил Василий Григорьевич.
– В Твери, в Твери… Там у нее сестра заболела, так княгиня накануне того дня, как вы в Неве очутились, и уехала…
– Как накануне? – переспросил Василий Григорьевич, вспомнив, что накануне он видел Трубецкую в костюме пиковой дамы на маскараде у Шетарди. – Это не может быть.
– Верно вам говорю, что так,:– возразил Барсуков. – Теперь она должна скоро вернуться… Целых десять дней прошло.
– Как десять дней?! – изумился Баскаков. – Неужели я десять дней пролежал без памяти…
– Совершенно верно, – подтвердил его собеседник, – за это время много воды утекло… Я вас еще кое-чем порадую. Нонешней ночью цесаревна Елизавета Петровна императрицей стала…
– Да ну? – радостно и удивленно воскликнул Василий Григорьевич. – Неужели это – правда?!
– Истинная правда. Сегодня по всему Петербургу такая радость, что просто страх. Ровно светлый праздник наступил.
– И то светлый праздник… – начал Баскаков и не докончил. Он услышал скрип полозьев, ржание лошадей, и его сердце вдруг забилось так сильно, что он ясно слышал его стук.
– Это, должно быть, княгиня приехала.
И Барсуков торопливо вышел из комнаты.
Баскаков закрыл глаза. Голова у него закружилась, все запрыгало перед глазами, а сердце продолжало биться все сильнее.
– Зачем она приехала?! – прошептал он. – Еще больше растравить рану… Я не хочу, не хочу ее видеть…
Последние слова едва не вырвались у него криком. Но когда дверь скрипнула и Анна Николаевна вбежала в комнату, когда его затуманенные глаза встретились с ее сияющим радостью взором, ему показалось, что он снова теряет сознание…
– Вася! Милый! Родной!..
Эти восклицания вырвались у молодой женщины вместе со слезами, которые обожгли лицо Баскакова. Она обхватила его голову руками и долгим тревожным взглядом впилась в его бледное похуделое лицо.
– Милый, милый, – говорила она% глотая подступавшие слезы. – И ты мог подумать, что я тебя разлюблю!.. Ты мог так жестоко ошибиться!..
– Ошибиться? – повторил он, чувствуя, как у него замирает сердце. – Но я же видел… видел…
– Кого?
– Вас… в костюме пиковой дамы…
– Когда?
– На маскараде у французского посла…
Она тихо рассмеялась, счастливая, что может рассеять его сомнения.
– Глупый! Да ведь меня во время этого маскарада уже не было в Петербурге… Я уже была на дороге к Твери… Наконец, я никогда не надевала костюма пиковой дамы…
Эта фраза, вместо того чтоб успокоить его, снова подняла в нем сомнения и заставила заныть сердце.
– Но я же видел этот костюм у вас в уборной…
– И все-таки я не надевала его, – с мягкой улыбкой, глядя на Баскакова полными беззаветной любви глазами, повторила Анна Николаевна.
– Но тогда кто же… кто же это был?
– Кто был одет пиковой дамой?
– Да, да.
– О, ты ее знаешь… Ты ее сейчас увидишь… – И, подойдя к двери, она крикнула: – Соня, иди сюда…
Вошла Софья Дмитриевна. Она прямо подошла к кровати, протянула свою руку смутившемуся Баскакову и, задержав его руку в своей, заговорила:
– Простите меня, Василий Григорьевич!.. Это я сделалась невольной причиной ваших мук, ваших тревог и горя. «Пиковая дама», которая так глубоко ранила ваше любящее сердце, была я. Вы можете мне поверить, а если не поверите мне – поверьте моему будущему мужу, вашему кузену, Николаю Львовичу…
Для Василия Григорьевича наконец прояснился горизонт. Последняя тень сбежала с его лица, светлая улыбка оживила глаза, и, полный неизъяснимого счастья, он протянул руки к Трубецкой и воскликнул:
– Прости меня, Анюта!.. Ослепленный, я чуть не совершил ужасного шага… То есть я совершил его, но Господь спас меня… Прости меня, милая, дорогая, любимая!..
Его ослабевшие нервы не выдержали, слезы брызнули из его глаз и смешались со слезами Трубецкой, приникшей к нему и горячим поцелуем прижавшейся к его губам…
Счастье – лучший доктор. Через неделю Баскаков был уже на ногах и оставил маленький домик на Петербургской стороне, в стенах которого он воскрес для новой жизни, вернул утраченное было счастье.
Прощаясь с Барсуковым и его женой, он теперь смотрел на своего двойника без всякого предубеждения, с ласковой, благодарной улыбкой пожимая руки своему недавнему врагу.
– Мы оба с вами воскресли… – говорил он. – Судьба недаром наградила нас таким странным, удивительным сходством… она сроднила и наши жизни…
Через месяц в громадном доме княгини Трубецкой, в этот день сделавшейся дворянкой Баскаковой, было людно, шумно и весело. Свадьбу молодых людей почтила и императрица, благодарная Анне Николаевне за то участие, какое та приняла в ее деле. Величественная, красивая и ласковая, она от души расцеловала новобрачную и сказала:
– Вы счастливы, а это самое главное… Личное счастье, голубка, важнее титулов, знатности и даже короны…
– Но вы же счастливы, выше величество… Вы так еще молоды, что для вас еще будет очень много счастливых минут, – заметила Баскакова.
Елизавета вздохнула:
– Кто знает!.. А мне кажется, что свое счастье я еще могла вернуть, стоя у ступеней трона; теперь же на троне я должна забыть свое личное счастье для счастья моих подданных…
Но печаль недолго омрачала красивое лицо императрицы. Через секунду она снова оживилась и с ласковой улыбкой глядела на окружавшее ее шумное веселье, на этот праздник молодости и любви…
И чем больше глядела Елизавета на это веселье, тем светлее становилось ее лицо. Это веселье предвещало и ей веселую жизнь, чужое счастье обещало и ей счастливое царствование.
