X. Последний разговор
На куртаг в Зимний дворец гости, получившие приглашения, стали, по обычаю, собираться с семи часов. Куртаг обещал быть очень многолюдным, так как по особому приказанию принца Антона обер-гофмаршал граф Рейнгольд Левенвольд разослал приглашения не только персонам первого ранга, но почти всем лицам, имеющим право приезда ко двору.
Елизавета Петровна приехала незадолго до парадного выхода. Ничего положительно не подозревая, не думая, какая гроза собралась над ее головой, она сегодня казалась, впрочем, какою-то усталою и хмурой. Расходились нервы, была какая-то тяжесть на сердце, и хотя на ее пухлых губах и бродила улыбка, но улыбка эта была искусственной, хотя ее большие выразительные глаза и светились обычным мягким блеском, но изредка в них вспыхивало какое-то мрачное пламя.
Когда цесаревна подошла к правительнице, та на секунду вспыхнула, но молча протянула ей, правда немного вздрогнувшую, руку и молча же подставила щеку, на которой Елизавета запечатлела свой обычный родственный поцелуй. Затем она отвернулась от гостьи, как бы продолжая разговор с графом Головкиным.
Но если правительница сумела сдержаться, то принц Антон обдал Елизавету таким суровым взглядом, что молодая женщина удивилась, и какое-то странное предчувствие шевельнулось в глубине ее сердца.
«Что это значит? – подумалось ей. – Уж не подозревают ли они чего-нибудь?»
Мелькни ей прежде эта мысль, несколько месяцев тому назад, она, конечно, не стала бы задумываться над этим вопросом, не стала бы тревожиться. Она могла со спокойной совестью глядеть в глаза правительнице, с гордым достоинством ответить на все обвинения. Прежде она желала короны, считала, что корона принадлежит ей по праву, но не принимала активного участия в стремлениях ее приверженцев, старавшихся увенчать короной ее голову. Но теперь не то. Теперь Елизавета чувствует себя не так спокойно. Теперь она не только соглашается на происки ее друзей, но и сама жаждет императорской порфиры. Она решилась на переворот, решилась после долгого раздумья, после долгой борьбы с своей бесхарактерностью, с своей привычкой к спокойной жизни. Она решилась потому, что не видит другого исхода. Если правительница боится ее, Елизаветы, то она в свою очередь боится правительницы; вернее – не ее самой, а всех, кто ее окружает. Она знает, что Анна Леопольдовна – добрая женщина, что она не способна причинить сознательно зло; но в то же время она знает, что правительница легкомысленна, что она труслива, что ее легко могут запугать. А тогда для собственного спокойствия она не постесняется пожертвовать ею, будь она невиннее младенца. Елизавете же совсем не хочется окончить свою жизнь в стенах монастыря.
И Елизавета решилась. Она, правда, еще медлит – но теперь уже не откажется от принятого намерения. Гвардия на ее стороне. Теперь осталось уже недолго ждать. Она наметила днем переворота 6 января, и единственно, о чем горячо молит она Создателя, – чтоб не лилась невинная кровь, чтоб все произошло тихо и мирно…
И вот теперь ее охватил страх, что правительница и ее супруг знают об ее намерении, что, может быть, сегодня потребуют от нее отчета, и она невольно вздрогнула при мысли, что ее лицо не сумеет солгать, что она выдаст себя и погубит своих друзей. И, думая это, цесаревна со страхом оглянулась на правительницу и на ее супруга, на Юлиану Менгден, стараясь по их лицам угадать свою судьбу… Но она не успела составить верное заключение, так как к ней подошел принц Антон и подал ей руку, сказав каким-то странным тоном:
– Пойдемте, ваше высочество… Ведя вас под руку, я буду счастливее, чем около своей супруги… Считайте меня на сегодня вашим пленником…
Елизавета метнула на принца зоркий взгляд и, чтобы испытать самое себя, чтобы убедиться, что ее голос не дрогнет в нужную минуту, вызвала улыбку на лице и шутливо спросила:
– Вы, ваше высочество, разве не боитесь попасть ко мне в плен?
Принц Брауншвейгский, не ожидая такого вопроса, даже растерялся на мгновение.
– Быть пленником вашей красоты, – наконец нашелся он, – может доставить только удовольствие…
– Боже! Вы сегодня слишком любезны, ваше высочество! – воскликнула она. – Если бы я была более суеверна – я бы испугалась…
– Чего?
– Что такая излишняя любезность скрывает за собой какую-то неприятность…
– А вы не суеверны?
– Нимало… Я верю в свою звезду.
Они уже вошли в тронную залу, переполненную приглашенными, низко сгибавшими голову при проходе высоких особ. Оркестр, расположившийся на хорах, грянул польский… Принц Антон замолчал, замолчала и Елизавета, тревожное настроение которой усилилось.
Полонез окончился; в аванзале69 поставили карточные столы; в галерее, разделявшей тронную залу от аванзалы, стали сервировать ужин. Правительница, задумчивая и точно обеспокоенная чем-то, медленно ходила среди гостей, сопровождаемая Левенвольдом и австрийским послом. Елизавета, страстно любившая игру в ломбер, уселась за карточный стол, выбрав себе партнерами Головкина, Бутурлина и Воронцова. За картами она забыла все тревоги, все опасения, даже развеселилась и не замечала ни ядовитой улыбки, поднимавшей губы принца Антона, ни мрачного взгляда, какой бросила на нее правительница, проходя мимо нее.
Игра была в самом разгаре, когда вдруг к стулу, на котором сидела цесаревна, подошла старшая фрейлина правительницы Мария Аврора Менгден и, наклонившись к ней, шепнула ей на ухо:
– Ваше высочество, государыня великая княгиня желает с вами говорить…
«Вот оно! – как молния, мелькнуло в голове цесаревны. – Начинается…»
Ее высокая грудь нервно колыхнулась, лицо вспыхнуло заревом и сердце так сильно заколотилось, что она сама услышала его стук. Она встала, положила карты на стол и двинулась к маленькому кабинету, где дожидалась ее правительница. И с каждым шагом волнение ее возрастало, сердце билось все скорее и скорее, а щеки окрашивались все ярче.
Когда Елизавета вошла, всеми силами стараясь подавить свое волнение, Анна Леопольдовна, стоявшая посреди комнаты, скрестив руки, метнула на нее суровый взгляд.
– Ваше высочество, – заговорила она, и голос ее зазвучал строго и властно, – отвечайте мне прямо и откровенно, бросите вы или нет свои преступные интриги против меня?
Большого труда стоило цесаревне не пошатнуться, не опуститься в кресло, поддавшись вдруг охватившей ее физической слабости; страшных усилий воли стоило ей ответить, так как был момент, когда ей показалось, что язык не хочет повиноваться ей.
– Я не понимаю вас, ваше высочество, – проговорила она, сказав эту фразу нарочно, чтоб выиграть время, чтобы оправиться.
Анна Леопольдовна сделала нетерпеливый жест:
– Бросьте эти комедии!.. Предваряю вас, что я решительно знаю все… Теперь вам не удастся обмануть меня. И клянусь вам Богом, что, если вы не сумеете оправдаться, вы отсюда выйдете уже арестованной и лишенной возможности мне вредить…
К счастью Елизаветы, правительница сама была страшно взволнована; она целый день готовилась к этому разговору, и у нее самой теперь пылало лицо и дрожал голос. Поэтому волнение цесаревны не удивило ее, предательская краска на щеках не возбудила новых подозрений, дрожь ее голоса ускользнула от ее слуха.
– Опять старые песни! – воскликнула Елизавета.
– Нет, ваше высочество, – возразила правительница, – не старые… Я была слишком мягка, слишком добросердечна, но теперь мне надоело это…
– И потому только, что вы лишились своей доброты и мягкосердечности, вы хотите сделать меня первой жертвой своего раздражения? – проговорила цесаревна, чувствуя, как в ней крепнут силы, как пробуждается бодрость духа.
– Не играйте словами! – пылко крикнула Анна. – Я потому не хочу быть мягкосердечной, что вы меня обманули.
– Чем?
– Вы принимаете маркиза де ла Шетарди…
– А разве ваше высочество запрещали мне принимать его?
Возражения цесаревны, ее окрепший голос, как всегда, стали действовать на правительницу и пробудили прежние сомнения. Раньше она так была убеждена в виновности Елизаветы, что полагала, заявив ей, что ее замыслы открыты, тотчас же приказать генерал-аншефу Ушакову арестовать принцессу. Теперь же она чувствовала, что Елизавета слишком твердо отвечает для виновной, и это совершенно отнимало у нее энергию.
– Но вы принимаете Шетарди с преступными целями! – снова крикнула она.
Елизавета понимала, что происходит в душе ее грозного судьи, и решила воспользоваться смущением правительницы. Она гордо и резко ответила:
– Если бы маркиз был даже действительно моим близким человеком, то, я думаю, до вас это не касается; я совершеннолетняя, вы не состоите моей опекуншей, и я вольна распоряжаться собою, как я хочу.
Эта смелая и дерзкая тирада окончательно смутила Анну. Она с изумлением взглянула на цесаревну, не будучи в силах понять, действительно ли она не знает, в чем ее обвиняет правительница, или только притворяется незнающей.
– Да я же совсем не про то говорю, – сказала она, уже значительно понизив голос, – говорят, что вы в союзе с Шетарди замышляете отнять корону у моего сына!..
Елизавета презрительно пожала плечами.
Анна чувствовала, что начинает терять почву. Тогда она решила нанести главный удар.
– Так вы запираетесь? – проговорила она. – А что, если я прикажу арестовать вашего лейб-медика Лестока… прикажу его пытать?
Елизавета чуть приметно вздрогнула, но не потеряла самообладания и спокойно выдержала испытующий взор правительницы.
– Лестока? – переспросила она. – А чем он провинился пред вашим высочеством?
– Он составляет заговоры… он бывает у Шетарди… получает с него деньги. Его можно видеть постоянно в разных кабаках в обществе гвардейских офицеров… Словом, он – душа заговора.
– Если вы в этом уверены – арестуйте Лестока… Но мой бедный, трусливый медик будет, конечно, очень польщен, что его считают настолько храбрым, чтоб стоять во главе заговора.
– Так, по-вашему, он не пьянствует с гвардейцами?
– За это не поручусь… Но я знаю, что Лесток любит выпить, а у пьяного человека всегда найдутся собутыльники…
– Так он не бывает в доме французского посла?
– За это я могу поручиться. Он еще ни разу не переступил порога французского посольства…
Анна Леопольдовна так была изумлена, что даже пошатнулась.
– И вы можете поклясться в этом? – спросила она, зная, что Елизавета очень религиозна.
– Клянусь! – воскликнула цесаревна.
И она не покривила душой; Лесток действительно не бывал в доме Шетарди, не считая единственного раза, когда он явился замаскированный, про что Елизавета даже и не знала. Он очень часто виделся с Шетарди, но исключительно в доме итальянца Марка-Бени, близкого знакомого и маркиза, и доктора.
Услышав эту клятву, правительница на минуту опустила голову и задумалась. Сомнения ее не рассеялись, а уверенности в виновности цесаревны уже не было.
– Так, значит, все это – ложь, все это – вымыслы?
Цесаревна горько улыбнулась.
– Ваше высочество, – с чувством проговорила она, – уверять я вас больше не буду… По всему видно, что я потеряла ваше доверие, а словами его не вернешь. Поэтому одно из двух: или оставьте меня в покое и дайте мне жить тихо и мирно, или же назначайте следственную комиссию, арестовывайте меня, пытайте моих друзей… Поверьте, что эти вечные недоразумения, эти разговоры хуже всякой лютой пытки…
На ее ресницах алмазными каплями сверкали слезы. Правительница заметила их и подумала: «Это – слезы обиды… Она обиделась – значит, невиновна…» – и затем сказала вслух:
– Хорошо. Ступайте, ваше высочество… Я подумаю, что сделать…
Елизавета с глубоким поклоном вышла из кабинета и тотчас же уехала домой, вздрагивая каждую минуту и боясь, что правительница одумается, вернет и арестует ее. А когда она уехала, в кабинет, где в глубокой задумчивости сидела правительница, вихрем ворвался ее супруг.
– Опять упустили птичку! – раздраженно воскликнул он.
– Оставьте меня в покое! – досадливо отозвалась Анна. – Я убеждена теперь, что она невиновна…
Принц изумленными глазами поглядел на супругу, топнул ногой и снова вихрем удалился из кабинета.
Елизавета вернулась домой разбитая и утомленная. Этот разговор стоил ей слишком дорого; за полчаса, которые он тянулся, она перестрадала так много, как ей не приходилось страдать уже давно.
– Ну что, золотая моя? – встретила ее Шепелева. – Нагулялась, повеселилась?!
Цесаревна печально покачала головой, и горькая улыбка скривила ее губы.
– Так-то навеселилась, – ответила она, – что по горло сыта, Мавруша… Вдругорядь меня на это веселье калачом не заманишь…
– Аль приключилось что?
– А приключилось то, что пытала меня правительница словами да обещала и в застенке попытать… – И она вкратце пересказала Шепелевой свой разговор с Анной Леопольдовной.
Мавра Ивановна, когда цесаревна кончила, всплеснула руками:
– Как же теперь быть, матушка? Неужто всю затею бросать?
Елизавета сдвинула брови и твердо сказала:
– Нельзя бросать… Все равно теперь не поверят. Как-никак, а надо теперь до конца дойти, и свою, и ваши головы спасаючи.
– Так, золотая моя, так! – обрадованная решимостью, сквозившей в словах цесаревны, воскликнула Шепелева. – Прикажешь побудить наших?
– Не буди… Дай еще ночку поспать, а утром решим, как поступить… Утро вечера мудренее…
