IV. По горячим следам
Анна Леопольдовна, по обыкновению, полулежала на своей любимой кушетке и жмурилась от лучей солнца, целым снопом бивших в оконные стекла и заливавших ярким светом ее маленький кабинетик. На низеньком табурете около изголовья кушетки сидел граф Линар и с веселой улыбкой на холеном самодовольном лице что-то рассказывал принцессе. В дверь кто-то постучал. Анна Леопольдовна недовольно повернула голову и крикнула резким тоном, в котором зазвучала нотка озлобления:
– Войдите!
Вошла Юлиана.
– Ах, это ты, Лина! – встретила ее принцесса, на лице которой снова появилась улыбка. – Садись около меня и давай вместе слушать, что рассказывает граф.
– Я хочу потревожить ваше высочество, – промолвила Юлиана. – Приехала княгиня Трубецкая и просит, чтобы вы ее приняли.
Улыбка опять потухла в глазах Анны Леопольдовны, по лицу ее опять скользнула недовольная гримаска, и она спросила:
– Трубецкая? Что ей нужно? Неужели для своих визитов она не могла выбрать более удобное время? Если б ты знала, Лина, как мне не хочется с ней разговаривать!
Юлиана усмехнулась:
– Я это вижу, ваше высочество. Может быть, позволите мне переговорить с нею от вашего имени? Я скажу, что вы нездоровы.
– Да, да, пожалуйста! – торопливо отозвалась Анна. – Выйди к ней и спроси, что ей от меня нужно.
Девица фон Менгден отправилась в приемную, где, вся дрожа от нетерпения, дожидалась выхода правительницы княгиня Трубецкая. С Юлианой она была хорошо знакома и теперь, дружески пожав руку молодой девушки, быстро спросила:
– Что же, ее высочество скоро примет меня?
Юлиана развела руками:
– Принцесса больна и просила меня, княгиня, поговорить с вами… может быть, дело не настолько важно…
– Нет, нет! – торопливо перебила ее молодая женщина. – Мне необходимо видеть принцессу лично. Не обижайтесь на меня, дорогая, но дело слишком серьезно, и я не могу посвящать вас в мою тайну.
– Если так, – проговорила Юлиана, – я передам это ее высочеству и постараюсь, чтобы она вас приняла.
Когда девица фон Менгден сообщила принцессе о неудачном результате своей миссии, Анна Леопольдовна досадливо воскликнула:
– Ну, что еще за важные тайны? Знаю я их! Наши светские барыни каждую муху готовы превратить в слона.
– Она очень взволнована, – заметила Юлиана, – и я думаю, что она приехала по какому-нибудь важному делу.
Принцесса лениво поднялась с кушетки и вышла в приемную.
Анна Николаевна встретила ее глубоким реверансом и проговорила дрожащим голосом:
– Извините меня, ваше высочество, может быть, я явилась в неуказанное время, но на это есть очень важные причины.
– Что ж вам угодно, сударыня? – обдавая Трубецкую безучастным взглядом, спросила правительница, медленно опускаясь в кресло, стоявшее у окна.
– Ваше высочество, – заговорила Анна Николаевна тем же дрожащим голосом, – я пришла умолять вас о милости. Вы меня поймете, вы сами молоды, и ваше сердце не может быть глухо к мольбе любящей женщины. – У нее перехватило дыхание, и она приостановилась, точно дожидась поощрения со стороны принцессы на дальнейший рассказ.
Анна Леопольдовна прищурилась и тем же холодным, безучастным взглядом скользнула по лицу своей собеседницы. Было заметно, что слова Трубецкой совсем не тронули ее сердца, и она снова, по-прежнему холодно, но уже более резко, повторила:
– К делу, сударыня, к делу! Я вас слушаю.
Анна Николаевна была слишком взволнована, чтобы заметить эту перемену тона. Мысли целым вихрем проносились в ее разгоряченной голове, и все они группировались только около одной думы, думы о том, что Баскаков теперь томится в каземате Тайной канцелярии, откуда его необходимо вырвать во что бы то ни стало. И, задыхаясь, нервно вздрагивая, молодая женщина заговорила снова, с мольбой устремляя свои глаза на сумрачное лицо принцессы:
– Ваше высочество, моя просьба не велика, ее легко исполнить, но она имеет для меня громадное значение. Я люблю одного человека, этот человек для меня дороже жизни, я готова пожертвовать всем для его счастья, и он пропал, пропал бесследно… Верните мне его, верните!
Легкая ироническая улыбка тронула губы принцессы.
– Вы обращаетесь ко мне с очень странной просьбой, сударыня! Не могу же я разыскивать по столице каждого своего подданного.
Анна Николаевна заметила насмешку, звучавшую в словах правительницы, и яркий румянец залил ее лицо. В ней проснулась ее обычная гордость, и она уже более сухим тоном проговорила:
– Я прошу вас не об этом, я прошу о том, что в вашей власти. Человек, о котором я говорю, пропал в казематах Тайной канцелярии.
Не будь принцесса вообще раздражена, она, может быть, отнеслась совсем иначе к словам Трубецкой, но ей послышался какой-то странный упрек в ее тоне, озлобление против княгини обострилось, и она уже совсем сурово ответила:
– Если он арестован, значит, за дело; обратитесь в таком случае к Ушакову, а я тут решительно ни при чем! – И она резко поднялась с места, давая этим знать, что аудиенция окончена.
Трубецкая с мольбой сложила руки и воскликнула:
– Ваше высочество, помогите!
– Но что же я могу сделать? И, наконец, кто он, тот, за кого вы просите? Он – ваш жених?
Трубецкая вспыхнула и тихо отозвалась:
– Да, жених.
– Кто же он? Я его знаю? Он из числа моих придворных?
– Нет, он не принадлежит ко двору! Да разве это не все равно, ваше высочество? Разве не все равно, для кого сделать доброе дело: для человека ли, имеющего титул и герб, или для простого гражданина нашего отечества? Наконец, я прошу вас об этом, я, княгиня Трубецкая… Неужели вам еще мало и этого?
Щеки правительницы залило краской.
– Не можете же вы мне приказывать, сударыня! – язвительно заметила она. – Я не сомневаюсь в том, что род Трубецких – очень старый род, но не забудьте все-таки, что я – мать императора… Наконец, довольно об этом! Я вам ничем не могу помочь. Прощайте, сударыня! – И, повернувшись, она вышла из приемной, оставив Трубецкую, совершенно ошеломленную и этими словами, и этим быстрым уходом!
Анна Николаевна хрустнула пальцами рук и, еле сдерживая подступившие к глазам слезы, поспешила выйти из дворца. Усевшись в карету, она задумалась о том, что ей теперь делать. Неужели же так и оставаться в неведении относительно Баскакова, неужели у нее нет никакой возможности спасти его? На мгновение было мелькнула мысль ехать к начальнику Тайной канцелярии Андрею Ивановичу Ушакову, но она тотчас же отказалась от этой мысли. Она слишком хорошо знала Ушакова и была уверена, что из этого ровно ничего не выйдет. Слащавый и любезный вне своей деятельности, Ушаков не трогался ничьими просьбами, ничьими слезами. Ей, княгине Трубецкой, обидно было получить отказ от правительницы, неужели она должна была дойти до такого унижения, чтоб выслушать отказ и от Ушакова?
Между тем кучер, ожидая, пока княгиня отдаст приказание, куда ехать, все еще сдерживал горячившихся лошадей, и карета Трубецкой продолжала стоять у подъезда Зимнего дворца. Анна Николаевна наконец очнулась, заметила это и крикнула кучеру:
– Что же ты стоишь?
– Куда прикажете ехать, ваше сиятельство?
Этот вопрос смутил ее и заставил снова задуматься. Но на этот раз раздумье продолжалось недолго. Она вдруг решила повидаться с Головкиным, поймать его врасплох и заставить его рассказать о том, что он сделал с Василием Григорьевичем. И она отдала приказание кучеру ехать на Английскую набережную.
Граф Головкин и удивился, и обрадовался, когда ему доложили, что его желает видеть княгиня Трубецкая. Он со всех ног бросился в залу, куда уже прошла молодая женщина, и воскликнул:
– Анна Николаевна, вот неожиданность! Неужели вы простили вашего верного раба и сменили гнев на милость? – Он схватил руку молодой женщины и прижался к ней губами, но Анна Николаевна резко выдернула у него свою руку и, не будучи в силах сдерживаться, проговорила:
– Оставьте эти комедии, граф! Меня они не обманут, да и будет гораздо лучше, если мы поведем с вами дело начистоту.
Александр Иванович сразу понял, на что она намекает, и его лицо, оживленное было радостной улыбкой, приняло обычное злое выражение. Однако он решил не показывать и вида, что он понял княгиню, и тем же слащавым тенорком отозвался:
– Какие комедии? О чем вы говорите? Неужели уж вы меня так презираете, что не верите тому, что я искренне рад вашему приезду? Меня можно подозревать в чем угодно, только не в отсутствии любви и уважения к вам.
– Если бы вы меня уважали, – презрительно заметила Трубецкая, – вы не говорили бы мне о своей любви.
Головкин покраснел от этого презрительного, обидного тона, но сдержался и на этот раз.
– Что делать? Я слишком люблю вас, чтобы даже мысленно отказаться от этого. Но ведь я не думаю, – перебил он себя, – что вы приехали только затем, чтобы сказать мне в лицо уже знакомую мне истину.
– Да, вы не ошиблись! Я приехала к вам по более важному делу.
Анна Николаевна устремила на Головкина вызывающий взгляд. Он торопливо и смущенно опустил голову, чтобы скрыть искорки, вспыхнувшие в его глазах.
– Скажите мне, ваше сиятельство, – спросила Трубецкая, говоря нарочно медленно, как бы подчеркивая свои фразы, – честный вы человек или нет?
Щеки Головкина опять покрылись румянцем, и он воскликнул раздраженным, резким голосом:
– Княгиня, как я вас ни люблю, но я не позволю даже вам оскорблять меня!
Анна Николаевна презрительно рассмеялась.
– Я ведь не выразила сомнения, – сказала она, – а просто задаю вопрос и, кажется, имею полное право задать такой вопрос, потому что некоторые факты заставляют меня сомневаться в вашей честности, граф.
– Княгиня! – уже угрожающим тоном воскликнул Головкин.
Но его возглас, его загоревшийся злобой взгляд не испугали Трубецкую; напротив, чем больше злился и волновался он, тем она внешне становилась более и более спокойною.
– Не кричите на меня так, – сказала она, смотря на Александра Ивановича презрительным взглядом, – вы меня этим не испугаете.
Головкин понял, что, злясь, он только делается смешным в ее глазах, совладал с охватившим его волнением и постарался даже вызвать на своем лице ироническую усмешку.
– Да, вы правы, – произнес он, – вы – женщина, следовательно, вы застрахованы от моей мести: не вызвать вас на дуэль…
– Ни убить меня, – обдавая его загоревшимся взором, перебила Трубецкая, – конечно, немыслимо, а вы бы, понятно, не остановились перед убийством, если б на моем месте был мужчина, не правда ли?
Головкин не понял намека и бессознательно пошел в ловушку.
– О, конечно, – воскликнул он, – я не из тех, что прощают.
– Так, значит, Баскакова вы убили? – быстро спросила Анна Николаевна, пронизывая побледневшего при этом вопросе Головкина острым взглядом.
– Баскакова? – бессознательно протянул Головкин. – Ах, это вас возмутило, от этого-то вы и похожи на разъяренную тигрицу? Может быть!..
Анна Николаевна вздрогнула, пошатнулась и протянула вперед руки, точно отстраняя страшный призрак, вдруг восставший перед нею.
– Так вы убили его? – воскликнула она, сама еще не веря ужасному признанию.
Головкин нахально рассмеялся.
– А разве его смерть вас так огорчает? – насмешливо спросил он, чувствуя, что роли переменились и что теперь он может отомстить ей за обиду, только что нанесенную ему. – Признайтесь, вы его сильно любили?
– Да, да, – задыхаясь, проговорила Трубецкая, – я его любила и буду любить, а вас презираю, ненавижу: вы – гадкий, подлый человек… Но я не думаю, чтоб ваша подлость дошла до таких ужасных пределов, не может быть, чтоб вы стали мстить человеку, ни в чем не повинному. Признайтесь, вы солгали, вы пошутили? Вы просто хотели нанести мне рану поглубже?
И, вся замирая от страха, чувствуя, как леденящий холод охватывает все ее тело, вся полная одной мыслью, одной надеждой, что слова Головкина не могут быть правдой, она остановившимися от ужаса глазами впилась в его лицо и ждала, что он рассеет этот страшный туман, который охватил ее. А Головкин с той же холодной усмешкой, с тем же злым блеском в глазах приблизил свое лицо к ее лицу и прошептал голосом, полным язвительной злобы:
– Нет, я не солгал. Вы полюбили Баскакова, он мне стал на дороге, и я решил уничтожить его. Вы можете его любить… но любить только в памяти… для вас он больше не существует.
Эти ужасные слова тысячью раскаленных игл проникли в мозг Трубецкой, раскатами грома раздались в ее ушах, и она, не выдержав потрясения, пошатнулась и, потеряв сознание, тяжело упала на пол.
