VI. Старый знакомый
Выйдя из каземата, Барсуков досадливо повел плечами и даже топнул ногой. Несговорчивость Василия Григорьевича разрушала все его планы.
– Ох, молодчик! – прошептал он. – Попадись ты в мои лапы немного раньше, ты бы у меня запел по-иному…
Да, захвати он Баскакова в бироновские времена – было бы совсем иное дело. Тогда он сумел бы вынудить узника не только согласиться на отъезд из столицы, но мог бы сплавить его таким образом, что он уж никогда бы не встретился на дороге графа Головкина. Легкий допрос с пристрастием, хорошая встряска на дыбе – и вместо Василия Григорьевича Баскакова осталось бы только одно воспоминание в виде записи в книгах Тайной канцелярии да трупа, который ночью отвезли бы на кладбище у церкви Сампсония Странноприимца.
Теперь не то. Правительница слишком мягкосердечна и не желает омрачать свое царствование кровавым продолжением бироновской тирании. На другой же день после ареста Бирона она призвала генерал-аншефа47 Ушакова, грозного начальника страшной Тайной канцелярии, и категорически заявила ему, что желает уничтожить не только Тайную канцелярию, но и самую память о ней. Когда же Ушаков возразил, что этого сделать сразу нельзя, что в его ведении находятся многие арестанты, судьба которых еще не решена, а выпустить на свободу которых опасно, – принцесса сказала:
– Хорошо! Заканчивайте эти дела, но помните: без пыток, без крови и без безвестного отсутствия…
Ушакову оставалось только принять к сведению так категорически выраженное желание правительницы – и понятно, что и он сам, и его клевреты вроде Барсукова, связанные теперь по рукам, должны были умерить свою кровожадность.
Впрочем, Барсуков еще не терял надежды. У него было в руках средство избавиться от непокорного арестанта. Правда, его нельзя было слишком неосторожно встряхнуть на дыбе, но можно было «забыть» в каземате. Пока его знакомые и друзья, если у него такие есть, дознаются, где он находится, пройдет довольно времени, чтобы сделать его безвредным. Стоит только не покормить его несколько дней – и графу Головкину нечего будет бояться соперника. Это немножко, конечно, опасно, принимая во внимание уничтожение Тайной канцелярии, но Барсукову не верилось в это уничтожение. Сгоряча правительница могла выразить такое желание, но вряд ли она будет настаивать на нем, раз ей сумеют доказать, что Тайная канцелярия необходима, что она заботится об ее личной безопасности.
А доказать это совсем не трудно.
Что заговор в пользу цесаревны Елизаветы существовал – Барсуков это знал наверное; не сомневался он, что этот заговор существует и до сих пор. Значит, стоило только напугать этим правительницу – и Тайная канцелярия могла рассчитывать на очень долгое существование.
Андрей Иванович Ушаков это прекрасно понимал. Недаром он недавно призвал его, Барсукова, к себе и спросил:
– Ну что, Барсучок, не хотишь снова поохотиться за елизаветинцами?
– С удовольствием, ваше превосходительство, – отозвался достойный клеврет страшного начальника Тайной канцелярии.
– Только помни, – продолжал Андрей Иванович, – охотиться нужно наверняка… промаха не давать. Коли мы с тобой эту музыку устроим да представим ее императорскому высочеству списочек цесаревниных пособников с обозначением, какой они камуфлет48 затевают, – совсем иная статья будет. И еще помни, тут ты не ради награды стараться должен, а ради собственной шкуры. Потому – закроют Тайную канцелярию – и тебе капут… У тебя, чай, столько приятелей, что тебе и часу тогда прожить не придется…
Барсуков вполне сознавал справедливость этих слов и теперь предпринимал «охоту на елисаветинцев» действительно ради спасения собственной шкуры. Кроме того, если он и не знал наверняка, то чутьем угадывал, что елисаветинцы притихли только на время, но не оставили своего замысла. Слишком много выгод обещал им новый переворот, чтоб они отказались от давно обдуманного плана.
«Нет, мы еще не совсем пропали, – думал он теперь, стоя у дверей каземата, куда запер Баскакова. – Так ли, этак ли, а мне бояться нечего… На моей улице будет праздник… А ты, дружок, – прошептал он вслух, обращаясь к Баскакову, – ты не будешь больше мешать Головкину… Я имею полное право о тебе забыть. У меня теперь слишком много дела, чтоб помнить о всяком арестанте!» И, завернувшись в меховой плащ и надвинув на глаза шапку, он торопливым шагом направился к выходу из коридора.
В прежнее время в этом внутреннем коридоре всегда стояло на часах трое или четверо солдат. Караулы тогда назначались от разных полков, назначались в очень большом количестве, потому что солдатам приходилось и дневать, и ночевать в стенах канцелярии. Теперь, с воцарением Анны Леопольдовны, эти караулы еще назначались, но вместо сотни солдат при двух-трех офицерах приходило ежедневно только двадцать при одном офицере, который в большинстве случаев проводил время не в особой караулке, а в коридоре, куда выходили двери казематов. Делалось это по особому распоряжению правительницы, и офицеру, назначавшемуся в караул, вменялось в обязанность следить за тем, чтобы заключенных не пытали ни в застенке, ни в казематах. Офицер обыкновенно помещался у выходной двери и здесь, сидя на диване, или дремал, коротая долгие часы дневного дежурства, или читал какую-нибудь книгу, портя глаза, так как масляная лампа, и день и ночь горевшая на столе, давала скудный трепетный свет.
Барсуков дошел уже до двери, взялся было за скобу, но, бросив быстрый взгляд на молодое, цветущее лицо дежурного офицера, устремившего на него зоркий испытующий взгляд, остановился.
– Скучаете? – спросил он.
Преображенский офицер повел плечами и сквозь зубы отозвался:
– Что ж поделать? Служба!.. Вот, Бог даст, уничтожат это чистилище – тогда не будем здесь скучать…
Лицо преображенца показалось Барсукову слишком юным, даже простоватым, и ему захотелось поразведать о настроении преображенцев. Ему казалось, что такого юнца легко обойти, легко вызвать на откровенность, легко заставить разговориться.
– А вы убеждены, – спросил он, – что Тайная канцелярия будет уничтожена?
– Конечно, – отозвался преображенец, опять пожимая плечами, – говорят, это – непременное желание правительницы.
Барсуков махнул рукой:
– Ну, знаете, вы это напрасно… Не всякому слуху верь! Уничтожение Тайной канцелярии, в особенности теперь, не только невозможно, но даже и опасно…
– Это почему?
– По очень простой, но серьезной причине… – и, произнеся эти слова, сыщик так и впился глазами в лицо собеседника, чтобы поймать впечатление, какое должны были вызвать его слова, – в Петербурге не все спокойно. Переворот, совершенный правительницей, может дать повод к другому перевороту.
Как ни было слабо освещение, но Барсуков заметил, что лицо преображенца покрылось яркой краской. Правда, этот внезапный румянец, вспыхнувший на щеках молодого человека, был простым следствием раздражения, охватившего преображенца, но Барсуков увидел в этом признак смущения и радостно вздрогнул; он был уверен, что напал на след.
– Ну, вы, однако, говорите глупости, милейший! – резко отозвался офицер. – Прежде всего, о новом перевороте никто не помышляет, так как все довольны свержением Бирона, а главное – если бы, паче чаяния, и существовал заговор, то не Тайной канцелярии его предупредить…
Барсуков снова радостно вздрогнул. Юный офицерик – как ему казалось – сам шел в ловушку. В последней фразе слышалась ему не только скрытая угроза, но признание в существовании заговора. И он спросил вслух:
– Отчего же это так, сударь?
– А оттого так, сударь, что Тайная канцелярия прозевала ночной поход графа Миниха. Стало быть, она ни на что не пригодна…
Барсуков позеленел от злобы и вдруг решил поймать своего собеседника врасплох.
– А что, сударь, – спросил он, – среди ваших товарищей много, я чаю, елизаветинцев?
– Как это? – не сразу понял истинный смысл вопроса преображенец.
– Да приверженцев цесаревны Елизаветы Петровны…
Яркая краска негодования еще гуще проступила на щеках офицера.
– Мы все, сударь, – проговорил он, дрожащим от сдерживаемого раздражения голосом, – любим и уважаем цесаревну Елизавету Петровну как дочь великого государя, как принцессу императорской крови, но мы приносили присягу его императорскому величеству и его августейшей родительнице и своей присяги не позабудем… И еще вам, сударь, скажу, – повысил он голос, – вы не по тому адресу обратились. Коли я вам сделал честь разговором, то вам не след бы забывать, что я здесь не по своей охоте нахожусь, а в карауле, и, как русский дворянин и офицер, в ищейки непригоден… На это нужно иметь особую совесть…
Барсуков выслушал эту отповедь с злобной усмешкой и затем спросил:.
– А как, господин офицер, ваша фамилия?
– Это для того, чтобы меня причислить к елизаветинцам?.. Валяйте, сударь, я сего не боюсь… Зовут меня Александром Гавриловым, а фамилия моя Милошев… – И Милошев громко расхохотался.
Барсуков хотел что-то сказать в ответ на этот обидный смех, но предпочел промолчать и торопливо скрылся за дверью.
Когда дверь закрылась, Милошев, все время сдерживавшийся, дал волю своему негодованию.
– Ишь, подлюга! – вслух заговорил он. – На какие подходы идет!.. Так и норовит живьем слопать. Ну, погоди, дружок, не долго тебе блаженствовать!.. И на твое горло найдется хорошая веревка. Не попустит правительница такого беззакония… закроет вашу лавочку!..
Он так был взволнован, что положительно не мог усидеть на месте и, чтобы хоть немного успокоиться, принялся крупным шагом мерить темный сырой коридор, изредка поглядывая на темневшие с обеих сторон, окованные железом и запертые тяжелыми засовами двери.
Вдруг Милошев остановился. Тишину, царившую в коридоре, нарушаемую только звуком его шагов, прорезали чей-то крик и стук. Юноша вздрогнул от неожиданности и прислушался. Стук повторился, на этот раз еще громче, глухим эхом отдаваясь под сводами коридора. Наконец преображенец понял, что это стучит кто-то из заключенных, разобрал, какую именно дверь молотят кулаки нетерпеливого узника. Он вплотную подошел к двери и громко окликнул:
– Кто стучит? Что надо?!
Голос узника, донесшийся из-за окованной железом двери очень глухо, заставил Милошева вздрогнуть и насторожиться. Он не разобрал слов, но голос показался ему удивительно похожим на голос так разозлившего его недавно сыщика.
– Что за оказия! – изумленно прошептал он. – Ровно наваждение какое… Не может же быть, чтоб это он в каземате был: ведь я видел, как он ушел! – И молодой офицер, еще больше насторожившись, совсем прильнул ухом к холодному железу дверной оковки.
– Вы слышите, что я говорю? – прозвучало из-за двери.
Преображенец на этот раз расслышал слова и еще больше убедился, что голос, раздавшийся за дверью каземата, и голос сыщика совершенно одинаковы. На мгновение в нем поднялось даже неприязненное чувство. Этот голос пробудил в нем ту же гадливость, какая поднялась в нем во время разговора с Барсуковым.
«Должно быть, такой же негодяй, как и эта лиса! – подумалось ему. – Недаром Господь ему такой же голос дал… Ну его в болото! Пусть себе сидит на здоровье!»
Но узник, не слыша ответа, снова забарабанил кулаками. Это обозлило Милошева.
– Какого дьявола вы стучите! – резко крикнул он. – Коли попали сюда, так и сидите. По правилам стучать да дебоширить здесь не полагается.
– А по каким это правилам, – откликнулся арестант, – полагается хватать неповинных людей? Чай, мы ноне не при Бироне живем.
Фраза заинтересовала преображенца; он снова прильнул к двери и крикнул:
– А давно ли вас сюда запрятали?
– Я чаю, вы про то знаете.
Милошев нетерпеливо повел плечами:
– Кабы знал, так не спрашивал.
– Вот те на! – И в голосе арестанта послышалось неподдельное изумление. – При Тайной канцелярии состоит, а что в оной творится, того не знает.
– Потому и не ведаю, – раздраженно отозвался преображенец, – что при канцелярии не состою.
– Так кто же вы такой?
– Караульный офицер…
– От какого полка?
– Преображенского…
– Вот как! – послышалось на этот раз радостное восклицание узника. – Слава Тебе, Содателю… А как, сударь, ваша фамилия?
Милошев на секунду задумался. Сказать или не сказать? Но тотчас же он решил, что сказать можно, что от этого для него ничего дурного не будет, и он после небольшого молчания ответил:
– Могу и фамилию сказать… Поручик Милошев.
Но каково же было его изумление, когда раздалось восклицание узника:
– Милуша! Вот так оказия!
Так Милошева называли только близкие знакомые; и, весь трепеща от любопытства, он воскликнул:
– Да кто ж вы, сударь, такой?!
И преображенец вздрогнул от удивления, почти ужаса, когда раздался ответ арестанта:
– Кто я-то?! Ведомый вам человек! Василий Баскаков.
