III. Двадцать шесть
Если бы кто-нибудь через несколько дней после визита правительницы к цесаревне заглянул вечерком в бильярдную герберга купца Берлина, что помещался на углу Караванной, тот немало бы изумился бывшему там сборищу. Правда, берлиновский герберг славился своими бильярдами и привлекал в свои гостеприимные стены и гвардейских офицеров, и чиновников всевозможных коллегий, и проживавших в Петербурге в то время в значительном числе иностранцев. Но гвардейцы очень презрительно относились к штафиркам59, штатские небезосновательно побаивались буйных гвардейцев, а иностранцы держались больше особняком и от тех, и от других. Поэтому здесь и установился такой порядок, сохранявшийся в течение целого ряда лет: заседали в герберге гвардейцы – штафирки и иностранцы уж не заглядывали туда, катали по зеленому сукну шары чинуши или немцы – гвардейцы обходили стороной и направлялись в какое-нибудь другое злачное место. Сегодня же, к удивлению и самого Берлина, толстого рыжеватого швейцарца, и его трех тонконогих жердеподобных кельнеров, произошло что-то необычайное.
Сначала в бильярдную пришли два гвардейца: один в измайловском, другой в семеновском мундире; потом, через несколько минут, явились два преображенца. Прошло еще несколько времени – и в герберг, отряхиваясь от только что повалившего впервые снега, вошли двое каких-то штатских в меховых плащах, даже не чиновных, так как их треухи60 не были обшиты галуном61. Они направились к двери, соединявшей общую залу с бильярдного, откуда неслись взрывы хохота и щелканье шаров, но хозяин предупредил их и, став перед дверью, довольно категорически заявил, что «там в бильярдной играют гвардейские офицеры и он, Берлин, просит милостивых господ не мешать им во избежание неприятностей». На это «милостивые господа» рассмеялись, один буркнул: «Мы знаем», другой довольно невежливо отодвинул хозяина от дверей, и оба храбро переступили порог бильярдной. Берлин схватился за голову, зажал даже уши, «во избежание неприятностей», но, к его вящему изумлению, доносилось щелканье шаров и взрывы веселого смеха.
Когда в герберг вошли еще трое штатских, причем один был лейб-медик цесаревны Елизаветы Лесток, а другой – секретарь французского посла Вальденкур, и когда они все трое направились в бильярдную и их всех троих так же спокойно туда впустили, – господин Берлин перестал удивляться; затем, когда в бильярдную проходили один за другим новые посетители, среди которых были и военные, и штатские, Берлин уже не смотрел на них, не делал попытки их остановить, а только встречал их низким поклоном.
Часам к девяти вечера входная дверь перестала хлопать, а в бильярдной набилось так много народу, что на бильярдах уже не играли – повернуться было негде. Тогда Берлину пришлось изумиться еще раз. Дверь из бильярдной отворилась, и его кто-то позвал. Он поспешил на зов и на пороге чуть не налетел на грузную фигуру Лестока.
– Ты меня знаешь? – спросил лейб-медик.
– Как же мне не знать вашу милость! – сопровождая свои слова самой любезной улыбкой и глубоким поклоном, отозвался хозяин, в глубине души немного встревоженный этим странным вопросом.
– И знаешь, что я умею платить?
– Помилуйте, ваша милость! Я не знаю гостя в Петербурге щедрее вас!..
– Тем лучше. Таких, как я, здесь двадцать шесть человек. Они все, как и я, умеют пить и платить. С тебя достаточно на сегодня такого числа посетителей?
– Совершенно достаточно.
– Если так – сделай мне одолжение и не пускай больше никого. Можешь ты это сделать?
– О, конечно, могу! Больше сюда не войдет никто.
Лесток повернулся и вошел в бильярдную, а Берлин опрометью бросился к дверям и запер их на ключ. Он не понимал, зачем это нужно, но был уверен, что эти двадцать шесть человек с лихвою вознаградят его за это послушание.
Когда Лесток вернулся в бильярдную, он прямо подошел к секретарю маркиза Шетарди Вальденкуру и спросил шепотом:
– Вы, понятно, все еще удивляетесь, зачем я привел вас в эту компанию?
Вальденкур кивнул:
– И даже очень.
– Будьте терпеливы, и вы все поймете. Я прошу вас прислушиваться ко всему, что здесь будет говориться, и затем сообщить все это маркизу. Я хочу, чтобы маркиз сам убедился, насколько мы сильны. Вы, надеюсь, знаете кой-кого из собравшихся.
Вальденкур окинул быстрым взглядом лица сидевших и стоявших в бильярдной и ответил:
– Некоторых знаю хорошо. Вот это – Воронцов, это – князь Трубецкой, это, кажется, князь Черкасский…
– Вполне верно, – торопливо подхватил Лесток, – а вот эти преображенцы, измайловцы и семеновцы – это офицеры главных в России полков… Общество, как видите, довольно разнообразное; их всего двадцать шесть, но за каждым из них стоит по меньшей мере сотня его друзей, знакомых и подчиненных. А теперь, – закончил Лесток, – слушайте и запоминайте…
Он поспешным шагом отошел от Вальденкура и, выйдя на середину комнаты, заговорил:
– Вы, конечно, господа, догадываетесь, зачем я вас собрал…
– Нет, сударь, – раздался молодой, звонкий голос, принадлежавший рослому преображенскому сержанту, – не только не догадываемся, но, что до меня – то я и удивляюсь.
Лесток улыбнулся.
– Господин Грюндштейн, – проговорил он, обращаясь к остальным, – новичок. Он недавно предложил ее величеству цесаревне помощь свою и своих товарищей, если она пожелает воссесть на прародительский престол… Но ведь такую же помощь, и уже давно, предлагаете, кажется, господа, и вы…
– О да! Слишком давно! – воскликнул Левашев, сидевший на бильярде рядом с Лихаревым и Баскаковым. – Но ее высочество не хочет наших услуг…
– Я именно и просил вас собраться сюда, – продолжал Лесток, – чтоб доказать совершенно обратное…
– Как обратное! – послышалось несколько голосов. – Значит, матушка цесаревна надумалась?!
– Да, – твердо отозвался Лесток. – Ее высочество решила согласиться на ваши общие просьбы…
Лица всех радостно вспыхнули, точно их озарил неведомо откуда упавший солнечный луч.
– Вы не шутите, сударь? – воскликнул Левашев. – Не обнадеживаете нас понапрасну?
– Смею ли я шутить таким важным делом? Я готов передать вам подлинные слова ее высочества. Несколько дней тому назад цесаревна изволила призвать меня к себе и заявила: «Я обдумала и пришла к решению спасти Россию. Не для своего величия и счастья решаюсь я на это, а ради счастья всего русского народа. На этот раз я не отступлю от своего слова, и, если мои друзья не отказались от меня, – соберите их и скажите им, что я рассчитываю на них, жду от них помощи…» Вот ее собственные слова… Что же мне передать ей от вас?..
Глухой ропот прошел среди этой толпы, послышались отдельные восклицания, но все их покрыл молодой, звонкий голос сержанта Грюндштейна:
– Скажите ей, матушке, что мы отдадим за нее каждую каплю своей крови с безмерной радостью!..
– Верно! Правильно! – подхватили остальные. – Лишь бы она не отказалась от нас, а мы от нее вовеки не откажемся…
– Слышите, сударь, – шепнул Лесток Вальденкуру, опять очутившись рядом с ним. – Эта игра, надеюсь, стоит свеч…
– Энтузиасты! – усмехнулся Вальденкур.
– Не энтузиасты, а сила…
Вальденкур хотел что-то заметить, но Лестока уже около него не было.
– А позвольте, сударь, – спрашивал его в эту минуту измайловский майор Грибков, – позвольте узнать, не ведомо ли вам, долго нам еще эту иноземщину терпеть? Может, вы осведомлены, когда ее высочеству угодно вас будет призвать и совершить сие действие?
Лесток развел руками, не зная, что ответить на этот вопрос, но его выручил Воронцов.
– Кажется, – заговорил он своим мелодичным, звучным голосом, – об этом еще у Германа Генриховича не было случая поговорить с цесаревной, но я о сем с нею говорил, и говорил не далее как сегодня. Ее высочество сие действо в долгий ящик откладывать не намерена… Точно ли так она думает поступить или еще перерешить – утвердительно не скажу, но выразила она такое свое мнение, чтобы быть сему на Крещенье. Когда войска на крещенский парад соберутся – она выйдет к ним и попросит их заступы…
Лесток поглядел на Воронцова и даже плечами повел. «Ишь, врет, шельмец, бровью даже не моргнет!» – подумалось ему.
Но он ошибался. Воронцов не врал. Как раз именно сегодняшним утром Елизавета разговорилась с ним по этому поводу и высказала намерение произвести переворот во время крещенского парада.
– Так и запишем, – заметил Лихарев. – Хоть и долгонько еще до Крещенья, ибо ноне только десятое ноября, – ну да все ж лучше поздно, чем никогда…
– Так, значит, – снова спросил Лесток, – ее высочество может на вас, государи мои, надеяться?
– Может, может! Как на каменную гору! – гулким хором грянули все.
Важный вопрос был порешен, и снова в бильярдной зазвучали смех, шутки, начался шумный говор. Лесток высунулся в дверь и зычно крикнул:
– Вина! Да больше!
Вино тотчас же появилось, захлопали пробки, стаканы зазвенели, сталкиваясь один с другим, голоса сделались оживленнее, и скоро началась настоящая попойка.
– Так и ты наш? – спрашивал своего двоюродного брата Николай Львович Баскаков, снова только что появившийся на горизонте петербургской жизни.
– Наш, наш! – с веселым хохотом ответил за Василия Григорьевича Лихарев. – Если бы ты не пропадал столько времени, так давно бы знал об этом.
Полное лицо Николая Баскакова залило густым румянцем.
– Я не пропадал, – отозвался он, – а был занят делами.
– Амурными, конечно, – поддержал его Левашев, скрадывая под усами насмешливую улыбку.
– Почему же непременно амурными? – вызывающе спросил Николай Львович.
– Потому что ты по преимуществу состоишь на действительной службе в департаменте богини Киприды. Вот я тебя знаю, – продолжал тем же ироническим тоном Левашев, – скоро шесть лет… и за эти шесть лет слышал по меньшей мере о сотне твоих романов. Готов вот и сейчас спорить на что угодно, что ты нам расскажешь сейчас о новом романе…
– А вот и не расскажу! – хитро возразил Николай Баскаков, залпом выпивая свой стакан.
– Однако ты не споришь, что у тебя есть новый роман! – воскликнул Дмитрий Петрович.
Василий Григорьевич изумленно поднял глаза на своего двоюродного брата.
– Как новый роман?! – проговорил он. – А история со вдовушкой, спасенной от злодея-брата? Ведь ты же хотел на ней жениться?
Николай Львович покраснел до ушей, а Левашев и Лихарев звонко рассмеялись.
– Эх, Васенька! – укоризненно заметил Лихарев. – Не смущай ты своего братца воспоминаниями о прошлом. Охота тебе помнить какую-то вдовушку, о которой Николай и думать забыл! Наш Николенька – дон жуан петербургский… У него что ни день, то новый роман, что ни час – то новая вдовушка!
Николай Баскаков стукнул кулаком по столу.
– Ан и врешь! – воскликнул он. – На этот раз у меня совсем серьезная авантюра…
– А давно ли началась?
– С месяц…
– Ну, так через неделю будет другая, и еще серьезнее! – И Лихарев, сказав это, расхохотался; рассмеялся и Левашев; даже на губах Василия Григорьевича скользнула усмешка.
– Смейтесь… смейтесь! – хмуро пробурчал Николай Баскаков, доливая рейнским наполовину опорожненный стакан. – Вам хорошо смеяться, а у меня на сердце, может, кошки скребут.
– Это все из-за авантюры этой?
– Понятно, из-за нее.
– Да кто же твой предмет?
Николай Львович задумался на мгновение и потом, оглянувшись по сторонам и видя, что кругом никто не обращает на них внимания, ответил:
– Я и сам того не знаю.
На лицах его собеседников отразилось неподдельное изумление.
– Как не знаешь?! – первый опомнился Левашев. – Да ведь ты же влюблен?
– Влюблен.
– И не знаешь в кого?!
– Представления не имею…
– Да что она – блондинка… брюнетка… шатенка?
– И этого не знаю.
Молодые люди изумились еще больше. Василий Григорьевич не знал слишком хорошо внутренней жизни своего двоюродного брата, но Лихарев и Левашев привыкли выслушивать иногда из его уст самые невероятные истории, в которых фантазия первенствовала над действительностью. Однако ничего подобного они еще от него не слыхали. И им обоим невольно пришло на ум, что Николай Баскаков просто-напросто смеется над ними, просто-напросто их мистифицирует.
– Ну, это, братец, ты дурака валяешь! – махнув рукой, досадливо отозвался Антон Петрович. – Рассказывает нам Шехеразадину сказку, да и хочет, чтоб мы ему поверили.
– Не хотите верить – не верьте, – промолвил Николай Львович, – а сказываю вам достоверно, что хоть говорил я с сей дамой, хоть два раза я ее за этот месяц видел – а не ведаю, какова она.
– Да где же ты с нею видался?.. не в потемках же, не в какой-то таинственной пещере?
– Совершенная истина… Не в потемках я ее видел, а при полном свете… И не в пещере, а в Зимнем дворце… Именно во дворце, на маскараде.
– Вот оно что! Стало, твоя богиня была в костюме?
– Совершенно правильно.
– А в каком костюме? – поинтересовался Левашев.
– В костюме «пиковой дамы»…
Эта простая фраза не произвела ни на Левашева, ни на Лихарева никакого впечатления, но Василий Григорьевич, услышав ее, вдруг вздрогнул и почти испуганным взглядом уставился на своего двоюродного брата…
