43. Превращение Густерина
Начальник сыскной полищи Густерин и судебный следователь, руководивший делами Макарки-душегуба, не хотели примириться с мыслью об исчезновении злодея и решили повторить облаву на Горячем поле.
Преступления Макарки составили теперь пять больших томов. Это настоящая «литература» из жизни бродяжного Петербурга и современной уголовной хроники. Тут было все, начиная с кровавых таинственных убийств и кончая головоломнейшими побегами. Благодаря искусному, тонкому анализу всех злодеяний Макарки, личность этого разбойника была обрисована во всю натуральную величину. Насколько Густерин был осторожен, осмотрителен, настолько же дальновиден, последователен и обстоятелен. Оставаясь во всем на почве законности и в пределах предоставленных ему прав, он действовал твердо и решительно, не останавливаясь ни перед какими трудностями.
– Живой или мертвый Макарка должен быть в моих руках, – сказал Густерин, – и он будет у меня, но я достигну этого, ничем не нарушив существующих у нас законоположений и не прибегнув ни к какому насилию над личностью или к превышению моих полномочий.
Ягодкин был недоволен действиями своего начальника.
– Благодаря церемониям законности, мы чуть-чуть не дали убить Петухова и вот упустили злодея. Нужно было действовать решительнее, отбросив в сторону все церемонии.
– Я никогда не встану на скользкий путь произвола и насилия, какие успехи этот путь не сулил бы мне! – произнес с достоинством Густерин. – Точно так же и случайности не могут приниматься нами в расчет. В данном случае, действительно, мы имели дело с разбойником, скрывавшимся под чужим именем, а сколько у нас имеется ежегодно частных жалоб и анонимных доносов? Если по всем этим заявлениям прямо хватать людей, сколько нахватали бы мы невинных?! Пожалуй, тюрем не хватило бы куда сажать!
И Густерин был совершенно прав. Благодаря своему твердому пути законности и правосудия, он стяжал себе почти европейскую известность и огромную популярность, никогда не прибегая к трескучим рекламным фейерверкам. Его боялись, но в то же время и уважали; его распоряжения исполнялись неукоснительно и считались непреложным актом, какими они и были в действительности. В данном случае ему пришлось столкнуться не только с личностью страшного душегуба, против которого бессильны все законы, но и с пресловутым Горячим полем, составляющим такую же аномалию благоустроенного города, как и Вяземская лавра.
Его неуспех только этими исключительными условиями и объясняется, но и теперь, несмотря на неудачу облавы, он не решился изменить своему пути законности.
– Будем бороться, насколько хватит наших сил и средств, – объявил он. – Завтра повторим облаву, усилим везде конвой и стражу, разошлем повторные телеграммы по всем городам, командируем на Волгу еще двух агентов и так далее. Пока я буду оставаться начальником сыскной полиции, розыски и преследования Макарки будут продолжаться с возрастающей энергией! Я докажу злодею, что закон и правда превыше самого закоренелого душегуба!
– Пока продолжаются розыски, нам необходимо разобраться в том материале, который находится у нас в наличии, – обратился Густерин к следователю. – Прежде всего у нас более ста тысяч наличных денег и тысяч на сорок бриллиантов; нужно все это ликвидировать.
– Каким образом?
– Бриллианты возвратить графу Самбери по принадлежности. Затем пятьдесят тысяч кредитными облигациями нужно возвратить Петухову; это приданое, которое он дал душегубу за дочерью. Остальное придется сдать на хранение в кладовые суда.
– Это мы можем сегодня же исполнить.
– Потом необходимо привести в систему злодеяния преступника. Прежде всего убийство на Волге девушки, портрет которой мы нашли в шкатулке вместе с отрубленным пальцем.
– Я послал уже повестку отцу убитой и местному исправнику. На днях они явятся и обвинение будет вполне установлено.
– Розысков вам не потребуется.
– Да какие же розыски? Вероятно, Макарка не будет отрицать своей виновности. Его знакомство с покойной девушкой, ее преследования известны десяткам свидетелей.
– Да, но неизвестны обстоятельства исчезновения девушки.
– Право, для присяжных заседателей это излишняя подробность, когда нашли отрубленный палец, портрет и прочее.
– Хорошо, значит, это дело мы можем сдать суду, как законченное дознанием?
– Безусловно.
– Теперь убийство Смулева. Коркина оправдана саратовским судом.
– Эта Коркина будет свидетельницей по обвинению Макарки; кроме того, мы нашли при обыске в вещах Макарки портсигар убитого и некоторые вещи с инициалами Смулева.
– Довольно ли этого?
– Довольно, потому что главный свидетель и соучастник, чиновник Сериков, умер. Большего мы и не можем установить!
– Значит, это дело тоже сдается законченным?
– Да…
– Дальше. Убийство Алёнки и семьи Смирновых. Это самое слабое обвинение.
– Извините! При обыске мы нашли в числе акций газового общества именную акцию купца Смирнова, похищенную вместе с другими деньгами в ночь убийства. Как эта акция попала к Макарке? А относительно Алёнки вся Вяземская лавра будет свидетелем; соседи, спавшие в одной квартире с Алёнкой, видели Макарку, после того как полиция его искала и ушла. Какой же нужно еще улики? Это дело тоже можно считать законченным.
– Теперь убийство камердинера графа Самбери. Мы имеем, кроме бриллиантов и трупа Игнатия, очень важные показания буфетчика, видевшего хозяина, приехавшего с Игнатием в крови, и ювелира-немца с приказчиком, узнавшим сбытчика бриллиантов по карточке Макарки; кажется, при наличности таких улик нечего и говорить о его признании!
– А невинно обвиненный Антон?
– Он возвращается из ссылки; его наказание несущественно.
– Относительно убийства Гуся и Игнатия речи быть не может.
– Интересно было бы только установить, при каких условиях злодей заманил их в подземелье. Мы знаем из протокола медицинского осмотра, что несчастные умерли голодной смертью, что они грызли балки с голоду, и в желудке Гуся нашли несколько щепок; Игнатий перед смертью впился зубами в разложившийся труп Гуся, так велики были его страдания от голода! Но как Макарка заманил их туда?
– Это, разумеется, может рассказать только один Макарка, если пожелает, но для дела это безразлично.
– Остается, значит, самое интересное для нас дело – отравление Петухова и покушение на убийство жены его, дочери Петухова.
– По этому делу допрошен рабочий – соучастник, подававший бутылку квасу с красной ниткой. Рабочий сознался. Остатки квасу в бутылке подвергнуты химическому анализу, и в них найдены следы сулемы; банка с сулемой взята при обыске в квартире Макарки; наконец, за несколько минут до нашего появления перед умирающим стариком Макарка сам объявил, что он отравил его; показание не снято еще с Петухова, потому что он лежит в параличе.
– Имею честь доложить, – вмешался Ягодкин, – что Петухов вместе с Павловым, по совету врачей, уехали вчера в Москву.
– Бог с ними, – произнес следователь, – мы еще успеем допросить их. Истязание бедной Гани не требует даже и доказательств, потому что следы истязаний еще свежи на ней.
– Но вы упустили из виду, господин следователь, что у нас недостаточно еще установлена тождественность личности Макарки-душегуба с временным петербургским второй гильдии купцом Иваном Степановичем Куликовым.
– Ха-ха-ха… Вы смеяться изволите?
– Нисколько. Убить камердинера, Гуся, Игнатия, Петухова, Ганю мог и сам Куликов, не будучи Макаркой!
– А вещи при обыске?
– Случайное совпадение. Вообще, для суда нельзя оставлять сомнения и догадки! Нужно ясно и точно установить это тождество.
– Это невозможно, пока мы не арестуем! Тогда это тождество установит орловский Куликов, Машка-певунья и несколько десятков бродяжек Вяземской лавры и Горячего поля. Вообще этот вопрос нисколько не интересует меня! Если бы мнимый господин Куликов и не оказался Макаркой, чего я не допускаю, то он сам по себе уже будет Ванька-душегуб; ведь им под фирмою «Куликов» совершено уже пять кровавых злодеяний, из которых три кончились смертью жертв, а две случайно спасены! Так не все ли это равно?
– Правда, но мне хотелось бы передать правосудию не Ваньку, а Макарку-душегуба, по возможности, со всеми его подвигами прошлого. Мой чиновник Петров, командированный по делу Коркиной, доносит, что Макарка давно известен на Волге как разбойник. Мы знаем только двенадцать убийств этого злодея, а быть может, он загубил вдвое больше людей?!
– Не вдвое, а вдесятеро больше! Я почти в этом не сомневаюсь, но повторяю то же, что сказал вам раньше! Довольно и этого! Далее Сахалина не ушлете его!
– Для нас важно сократить число необнаруженных убийств путем уличения душегуба.
– Да ведь убийства им совершались не только в Петербурге; вы за всей Россией уследить не можете!
– Я работаю насколько возможно, не стесняясь районами!
– Нет, пожалуйста, закончите дело Макарки, а то мы в несколько лет не распутаем всех этих дел разбойника!
– Хорошо-с! Итак, значит, дознания по всем двенадцати убийствам Макарки-Куликова закончены и нам остается только сдать из рук в руки самого Макарку!
– Пожалуй, эта миссия будет наиважнейшей! Без наличности злодея все наши труды останутся безрезультатными!
– Не бойтесь! Найдем! Господин Ягодкин, потрудитесь сдать господину следователю все делопроизводства, документы и бумаги по обвинению Макарки-Куликова, а я на минуту вас оставлю.
Густерин вышел. Ягодкин взял из шкафа две большие связки и по реестру стал передавать дела в синих обложках следователю. Дел оказалось счетом 46, и каждое заключало в себе от 100 до 200 документов и бумаг.
– Однако! Тут особого секретаря нужно, чтобы ориентироваться в этих бумажных ворохах.
– Десятый год этот проклятый душегуб не сходит с нашего горизонта. Неужели нам придется еще исписать столько же бумаги?!
– А вы не надеетесь на поимку?
– Трудно. Может быть.
Они не успели еще переметить по реестру всех дел, как дверь в кабинет распахнулась, и на пороге появился… какой-то оборванец, с картузом на затылке и папироской в зубах; левая щека была подвязана, под правым глазом синяк; на ногах онучи.
– Это что за личность, – удивился следователь, – пошел вон!
Оборванец не двигался. Ягодкин пристально всматривался в него; следователь начинал сердиться.
– Гоните его вон!
– Ха-ха-ха… – расхохотался оборванец, – и вы не узнали меня, да, кажется, и мой Ягодкин что-то хмурится!
– Ваше превосходительство!
– Т-с! Я теперь не ваше превосходительство, а Федька-косой, приятель Тумбы!
– Ваше превосходительство, – воскликнул Ягодкин, – я ни за что не позволю вам идти одному. Я тоже иду вместе; позвольте мне переодеться.
– Нет, вы останетесь за меня управлять отделением; я беру отпуск на трое суток.
– В таком случае, возьмите Петрова или Иванова, а то обоих.
– Никого! Занимайтесь все своими делами, а меня считайте в отпуску! Я никому не даю отчета в своих сыскных действиях! Убьют меня – похороните, а вернусь, значит, Макарка будет в наших руках.
– Неужели вы сбрили свои роскошные бакенбарды, – приблизился к нему следователь.
– Не думал. Я подклеил их, а для лучшей иллюзии подвязал щеку. Я надеюсь, что в таком виде меня не узнают. Итак, господа, позвольте пожелать вам всякого успеха и благополучия! Я теперь боюсь больше всего наших суровых стражников и полицейских! Как бы они не забрали меня!
– Это было бы, действительно, комично!
– Но еще прискорбнее будет, если они пропустят меня незамеченным! Посмотрим, насколько они бдительны!
Густерин протянул руку, простился и скрылся по черному ходу.