22. Роковой день
Неожиданная неприятность, происшедшая с Иваном Степановичем Куликовым, показала, насколько велика его популярность среди торгово-промышленного мира столицы, особенно же заставы. Оказалось, что собутыльничество, попойки, кутежи и швыряние денег создали ему множество друзей среди весьма почтенного общества, именуемого «столичным купечеством». Никто не интересовался ни происхождением капиталов Куликова, ни его прошлым; никому не было дела до его зверского обращения с женой, столкновений с тестем; никому и в голову не пришло, что в истории с Коркиным Иван Степанович мог сам быть кругом виноват. Напротив, все знали, что Куликов богат, щедр, умеет на славу угостить приятелей – значит, он милейший, прекраснейший и добрейший человек. А если он истязает жену и ссорится с тестем, то это семейное, до чего посторонним нет дела. И вот в первый же день помещения Куликова в больницу его посетили: владелец мастерской, оптовый торговец кожевенным товаром, содержатель «салошки», владелец трех домов у заставы и крупный мясоторговец. Эти пять человек были особенно дружны с ним и часто пользовались его широкими попойками. Они немедленно разнесли весть о неприятности, приключившейся с Куликовым, по всему городу и везде прибавляли то же:
– Бедненький Иван Степанович! Человек-то он прекрасный, ужасно жаль! Подумайте, чуть совсем не погиб.
– Да, да! Это удивительно! Замечательно хороший товарищ!
И навестить Куликова ехали со всех сторон. Оставляли карточки, записки, стремились лично выразить ему свое искреннее соболезнование.
– Куликов добрый малый, – говорили все. – Он хороший товарищ, любит выпить, угостить, не прочь кутнуть и не жмот, не считает грошей! До остального же нам, право, никому дела нет! Трудно судить о человеке в его семейной жизни, домашней обстановке.
– Но говорили, он чуть не на смерть забивал свою жену, так что тесть отнял ее?
– Забивал?! Значит, заслужила!.. Его жена, его и дело!
– Оно точно; такие люди все-таки лучше Коркиных, которые от жениного халата ни на шаг!.. Что толку от таких людей?.. Бабу нельзя не учить уму-разуму; это пользительно, дашь ей волю – потом не сладишь! Вон Коркина двух мужей на тот свет отправила! Это лучше, что ли?..
– Разумеется! Степенный купец должен бабу в страхе держать, тогда и хорошо будет!
– Иван Степанович при нас свою жену плетью выхаживал за то, что вина не хватило! И резонно…
– Правильно!.. Сидоров тот просто так бьет, и то ничего!..
Куликов три дня провел в больнице и принял до сорока визитов своих друзей. Это его радовало и утешало. Он беспокоился только, что его не посетил никто из домашних… В Петухове и Гане он не сомневался, что они не придут; они были бы рады, если б Коркин совсем его задушил, но почему ни разу не пришел его сообщник – рабочий?! Из-за этого он ничего не знает, что делается на заводе… Переехал ли Степанов? Как ведет себя жена?.. Он раньше замечал, что между ними существует какая-то дружба.
«Неужели Ганя находится с ним в преступной связи», – вдруг пришло ему в голову, и он заскрежетал зубами от ярости. В самом деле… Где у него были глаза? Сколько раз он встречал Степанова около своего дома, когда они только что повенчались!.. Даже после увольнения Степанова он не раз встречал его на заводе. Ему рассказывали о дружбе управляющего с дочерью Петухова, но он не обращал на это внимания. Ах, я телятина! Они теперь благодушествуют там вместе!
И Куликов корчился от бессильной злобы на кровати, ворочал свои налившиеся кровью глаза и сжимал кулаки с такой силой, что трещали пальцы.
– Постойте же, презренные! Я с вами разделаюсь! Дайте мне только встать!.. О, вы со мной расплатитесь!
Как большинство больных быстро поправляется под влиянием душевного покоя и тишины, так Куликов стал чувствовать себя гораздо лучше, придя в присущий ему бешеный экстаз. Он почуял кровь, страдания своих врагов, и его потянуло на свободу.
– Доктор, я совсем здоров, позвольте мне выписаться из больницы, – обратился он к ординатору палаты при вечернем обходе.
– Да, вам гораздо лучше; если желаете, я разрешу вам завтра выйти из больницы.
– А мой сдавленный голос?
– Это пройдет нескоро. Может быть, останется на всю жизнь. У вас повреждены голосовые связки.
– Неужели? Ведь я с трудом говорю!
– Благодарите Бога, что живы остались! Вы были на самом краю гибели!
Куликов не умел никого «благодарить». В его жизни и в его лексиконе такого слова никогда не было! И теперь он злобно смотрел на доктора, который так легко относится к его теперешнему голосу и рекомендует еще благодарить! Проклятый сумасшедший Коркин! Второй раз он его чуть-чуть не отправляет на тот свет, ну, теперь попадись только!
Всю ночь Куликов почти не спал от мучившей его злобы. Петухов, Степанов с его женой, Коркин, дурак рабочий, нанятый в шпионы, – все его изводили, все требовали жестокого мщения, а он лежит в больнице, бессильный, и дает над собой потешаться! Даже докторишка подтрунивает над ним, советуя благодарить Бога за то, что его чуть-чуть не задушили и оставили без голоса!
Только под утро Иван Степанович заснул, но сон его был тревожный, прерывистый. Он бредил, кричал и просыпался каждые полчаса. В 9 часов утра доктор опять обошел палату и дал Куликову справку на выход из больницы.
– Вас там ждет рабочий какой-то, – сказал доктор. – Пусть он отвезет вас, вы еще слабы.
– Рабочий? А, наконец-то!
Куликов поспешно спустился в контору больницы, где увидел своего шпиона-сообщника.
– Отчего ты до сих пор не был?!
– Помилуйте, Иван Степанович, каждый день прихожу, но меня не допускают к вам.
– Доложить велел бы!
– Говорил, не слушают! Каждый день приходил, извольте сторожей хоть спросить.
– Ладно, пойдем.
Они наняли карету и поехали.
– Рассказывай скорее, что там делается! Знают ли они о моей болезни? Почему ни тесть, ни жена не навестили меня в больнице?
– Они про вас слышать не хотят! Совсем думают разойтись с вами!
– Как разойтись?
– Степанов теперь целые дни с ними просиживает и все настраивает против вас.
– Степанов?! Он с моей женой все вместе?!
– Вместе гуляли вчера почитай всю ночь по заводу!
Куликов стиснул кулаки и заскрежетал зубами.
– Я так и знал! Ну, погодите! А тесть, – спросил он.
– Тимофей Тимофеевич ничего. Тоже против вас. Сказал, что видеть вас не хочет!
– Ну, это-то мы еще посмотрим! Я муж его дочери, и так легко от меня не отделаешься! Однако медлить больше нельзя. Послушай. Мы проедем сейчас ко мне, и я тебе передам бутылку клюквенного квасу, про которую я тебе говорил. Помнишь? С красной ниткой на горлышке!
– Помню, как не помнить, Иван Степанович.
– Постарайся сегодня же к обеду ее подать. Слышишь?
– Слышу, Иван Степанович, с полным удовольствием. Я теперь на погреб сам хожу с кухни. Мне это ничего не стоит.
– И отлично. Я буду обедать у тестя и, если увижу свою бутылку, вечером ты получишь условленное. Понял?
– Понял.
– Старик здоров?
– Здоров.
– А что на заводе про меня говорят?
– Не любят вас, Иван Степанович.
– Дураки!
– Точно дураки. При вас нам всем куда лучше жилось. Своего добра люди не понимают!
Они доехали до домика Куликова. Парадные двери оказались запертыми.
– Где ключ?
– А когда вас увезли без памяти, двери полиция заперла и ключ передала Тимофею Тимофеевичу.
– Беги скорей, принеси. Или нет, постой, я сам схожу.
– Ключ на кухне, Иван Степанович, я принесу, никто и видеть не будет.
– Ну, неси скорее, только тихонько.
Через пять минут они вошли в дом. Все было в том же виде, как в момент визита Коркина. Даже веревка с петлей, бывшая на его шее, тут же валяется. Куликов успокоился.
– Значит, ни обыска, ни осмотра не происходило. Ни тесть, ни жена не посетили квартиры. Тем лучше. Скоро, скоро я со всеми разделаюсь. Надо будет бросить заставу и Петербург. Схороню сначала тестя, а потом жену. Подвалы засыплю и квартиру передам. Надоело. Поеду на Волгу или на Кавказ.
Он в изнеможении опустился в кресло и, закрыв глаза, отдыхал. Дорога, волнения и следы болезни утомили его. Он просидел больше часа и вдруг, очнувшись, закричал:
– Ты здесь?
– Здесь, здесь, Иван Степанович, не извольте беспокоиться, – ответил рабочий.
– Сейчас я передам тебе.
Иван Степанович ушел в кабинет и заперся. Через полчаса он вынес бутылку.
– Вот получи. Так смотри же, постарайся сегодня к обеду. А если не успеешь – завтра. Слышишь?!
– Будьте покойны. Устроим.
Оставшись один, Куликов опять погрузился в забытье. Он был слаб, и это беспокоило его больше всего.
Теперь, когда нужно действовать и действовать быстро, энергично, слабость совсем не уместна. Больше всего его беспокоило водворение Степанова. И раньше он питал к нему какое-то инстинктивное чувство не то страха, не то ненависти, а теперь присоединилось чувство ревности. Он не любил жены и даже не видел в Гане женщины, которая нравилась бы ему, но когда ему показалось, что его место занял другой, он пришел в бешенство от ревности.
– Ганя моя, – говорил он, – моя шкура, собака, вещь, все что я хочу, и никто другой не смеет интересоваться ею! Никому нет до нее дела! Бью ли я ее, ласкаю ли плетью, дело мое! Разве только отцу ее можно позволить вмешиваться, да и то до поры до времени! А какое право имеет Степанов? Что ему Ганя? Смеет ли он гулять с моей женой?! Негодяй этакий! Пожалуй, Ганя разоткровенничалась с ним, а он передал все старику! Иначе нельзя объяснить их теперешнего поведения. Я умираю в больнице, а они даже визита не сделали. Чужие люди ходят, справляются, жалеют, а своим горя нет! Трех дней свободы было довольно, чтобы возобновить старую дружбу. Жена Куликова сделалась любовницей рабочего Степанова! Каков позор, срам!!. Что скажут теперь все мои друзья, знакомые, товарищи, приятели?! О! Презренные!! Скоро наступит час мщения, и я вашей кровью залью свои неприятности, свой конфуз!
Он встал и, собираясь с силами, начал ходить по комнатам, обдумывая план дальнейших действий.
– Сейчас надо идти к тестю. Что он узнал еще? Показала жена свои рубцы на теле? Может быть, сегодня же ночью мы откроем карты! Слишком долго тянется вся эта канитель! Я не привык ждать развязки годами!
Он вымылся, переоделся, поправил перед зеркалом прическу и собрался идти к тестю.
– Придется выдержать бурю! Ну, что ж, я ведь на все теперь согласен! Хоть сейчас разводную подпишу, приданое возвращу и сам в монастырь… Ха-ха-ха…
И Куликов вышел из дому, направляясь к заводу.