5. Виновен ли?
Третьего мая 189* года, в одном из отделений петербургского окружного суда было назначено к слушанию сенсационное дело о неслыханном по дерзости убийстве камердинера графа Самбери и о краже его фамильных бриллиантов. Злодей, совершивший это, выражаясь языком репортеров, «кровавое злодеяние среди белого дня», был схвачен и сознался; при нем нашли часть похищенных денег со следами крови, бриллианты же исчезли; по всей вероятности, их успели вывезти за границу. Очень красноречиво описывали репортеры наружность злодея:
«В глазах его виднеется кровожадное хищничество. Все лицо носит отпечаток закоренелого зверства. Прошлое злодея полно всевозможных пороков и преступлений. Он даже был выслан из столицы административным порядком и самовольно возвратился, скрываясь в разных трущобах городских застав».
Настал день суда. На скамью подсудимых усадили тщедушного, исхудалого, кроткого, как овечка, злодея, с добрым выражением красивых голубых глаз. Его светлая курчавая голова, тихого мягкого тембра голос и робкие движения обратили на себя внимание даже прокурора.
– Неужели этот человек мог нанести быкобойный удар камердинеру, взломать все шкафы и так искусно спрятать концы в воду? – задавал себе вопрос прокурор.
– Где же страшный злодей? Неужели этот? – шептались между собой присяжные заседатели.
Начался процесс. Прочитали обвинительный акт.
– Признаете ли себя виновным? – спрашивают Антона.
Он пугливо озирается и молчит. Вопрос повторили.
– Виноват…
Зала вздрогнула, все заволновались, послышались вздохи.
– Расскажите, как вы совершили преступление? – предложил председатель.
Преступник молчит. Он низко опустил голову. Грудь высоко поднимается, он с трудом переводит дыхание.
– Вы можете ничего не говорить. Закон предоставляет вам право не отвечать. Не хотите?
– Мне нечего рассказывать, господа судьи, – тихо произнес Антон, – я сознался, я виновен, но я никого не убивал и не грабил.
– Зачем же вы сознались?
– У меня нашли деньги с кровью, мне не поверили бы, если бы я сказал правду. Все равно, судите меня.
– Вы теперь можете рассказать. Поверить или не поверить вам – дело присяжных заседателей.
Антон еще ниже опустил голову и замолчал.
– Пригласите свидетелей.
Судебный пристав ввел Тумбу, Рябчика, двух дворников понятых, двух кухарок из дома графа Самбери и чиновника сыскной полиции, производившего дознание.
Свидетелей, кроме Тумбы и Рябчика, привели к присяге. Священник разъяснил им святость присяги, а председатель добавил, что ложное показание под присягой карается строго.
Первого допрашивали Тумбу, который объявил себя не помнящим родства.
– Что вы знаете по делу?
– Ничего…
– Антон Смолин ваш товарищ?
– Нет… Он просто голодный человек…
– Он при вас сознался в убийстве камердинера?
– При мне. Только он зря сознался.
– Как зря?
– Так зря. Он не убивал никого, да ему и не убить.
– Суду неинтересно знать ваше мнение. Потрудитесь говорить только о фактах: значит он сознался?
– Сознался.
Свидетель Рябчик, тоже не помнящий родства, явился закованным в ножные кандалы. Он осужден уже за убийство неизвестного у Громовского кладбища, в канале, когда он душил Машку-певунью. Кто этот убитый, так и осталось неизвестным, по всей вероятности, какой-нибудь приезжий торговец.
Рябчик показал то же, что и Тумба. И он высказал мнение, что Антошка-голодный, как они звали бедного парня, не мог «мухи убить, а не только человека». Этакое убийство впору Сеньке-косому или Макарке-душегубу, и даже они, то есть Тумба, Рябчик и другие, не возьмутся за такое дело.
Следующие свидетели – дворники-понятые – повторили обстановку, при которой Антон сознался в убийстве, и рассказали, как у него нашли деньги, все в крови. Денег оказалось 200 рублей, тогда как одет он был нищим и, очевидно, не мог ни заработать, ни получить честным путем такой суммы.
Кухарки, видевшие в день убийства на дворе оборванца, давали показания неопределенно.
– Похож был, но точно сказать не можем. Мы не видели в лицо проходившего по двору и не знаем, имел ли он касательство к квартире графа Самбери.
Фигура похожа, и больше ничего сказать они не могут. Самым существенным и важным было показание чиновника сыскной полиции, говорившего полтора часа. Он подробно описал быт громил Горячего поля, среди которых Антон прожил полтора года и, следовательно, не мог не участвовать в их разбоях и кражах. Дознанием не удалось установить, один ли Антон убил камердинера или в компании с кем-нибудь. Весьма возможно, что Антон был с тем же Тумбой или Рябчиком, а смертельный удар нанес не он, а товарищ, но все-таки Антон участвовал в этом убийстве, участвовал активно, как и сам сознался, воспользовался частью добычи, которая, в виде окровавленных денег, у него найдена, и упорно не хочет выдать ни своего сообщника, ни похищенных бриллиантов. Такое запирательство и укрывательство усиливает вину Антона, и, если бы ему удалось «разжалобить» присяжных заседателей, то население столицы оказалось бы в серьезной опасности. Полиция и суд бессильны в борьбе с такими злодеями, которые все прикрывают друг друга, собираются в шайки и нападают на квартиры, на прохожих. Поймать их на месте преступления удается очень редко, а улики, даже веские, не всегда достаточны для суда.
Как же бороться с ними? Всякий вор или убийца, разумеется, будет избегать постороннего свидетеля, и уличить прямо его невозможно. Надо верить косвенным уликам, которых против Антона много, не говоря уже про то, что сам по себе он человек порочный, высланный административно и много раз подозревавшийся в разных преступлениях.
Показание это было настоящей обвинительной речью, основанной на фактах и официальных данных. И действительно, прокурор немного только добавил к этой речи и требовал Смолину обвинительного вердикта.
– Не позволяйте, господа присяжные, – окончил прокурор, – торжествовать бродягам Горячего поля! Когда их высылают, они самовольно возвращаются; когда их судят, они прикидываются овечками, прячутся за спины таинственных соучастников и выходят оправданными. В интересах спокойствия и безопасности столицы я требую обвинения Антона Смолина…
Защитник, назначенный судом по очереди защищать Смолина, говорил вяло и мало. Не все ли равно в сущности, за что бродяга Горячего поля пойдет на каторгу? Если он не убил камердинера, то наверняка десять раз участвовал в других убийствах, но не попадался!
Такое именно впечатление произвела речь защитника на присяжных заседателей.
– Вы внимательно выслушали судебное следствие, – закончил он, – и по совести вынесете ваш приговор.
Последнее слово было предоставлено подсудимому.
– Не убивал я, господа судьи, никакого камердинера и не знаю ничего об эфтом деле… Клянусь вам, господа судьи… – Антон произнес это полушепотом.
Председатель сказал резюме, вручил старшине присяжных вопросный лист, и они удалились совещаться. Настало самое томительное время для Антона. До этой минуты ему все казалось, что кто-то скажет правду и защитит его! Ведь не убивал же он камердинера! Он вовсе и в городе не был с тех пор, как вернулся с родины. Как же могут обвинять его? Должны же они (судьи, прокуроры, присяжные) познать истину! Не могут же карать невиновного человека! Да и в самом деле, кто-то убил ведь камердинера, унес бриллианты… Неужели они не могли найти настоящего убийцу и раскрыть все, как было?
Антон глубоко был убежден, что на суде его невиновность ясно обнаружится, – для этого и «суд делают», однако с ужасом он убедился, что суд кончился, а его никто и не думал защитить; напротив, он сам стал как будто верить, что он страшный злодей и место ему в каторге. Так хорошо, убедительно все говорили. Быстро промчались в его голове минувшие годы. Он напрягал память, чтобы отыскать в этом прошлом хоть что-нибудь такое, за что называют людей злодеями и ссылают в каторгу. Ничего такого не отыскивалось. Мухи он никогда не обидел. Скотинке никакой зла не сделал, а людей… людей любил всегда, больше же всех любил Грушу. Его часто обижали, понапрасну забрали в постоялом дворе, выслали за компанию с другими и… и больше ничего! За что же каторга? Сеньку-косого, правда, они убили и мне 200 рублей дали, но я пальцем не трогал покойничка и слезно просил оставить его! А взял деньги… взял только для Груши. Так за это в каторгу?
– Ваше превосходительство, – вдруг закричал Антон, – обращаясь к проходившему мимо судебному приставу.
– Молчать! Что ты с ума, что ли, сошел!
– Ваше превосходительство, – не унимался он, – подождите, дайте сказать.
– Молчи! Теперь ничего нельзя говорить!
– Не погубите безвинно! Дозвольте слово молвить, я все, все расскажу, как было! Я не убивал камердинера! Я ни в чем, ни в чем не виноват!
– Я прикажу тебя сейчас в тюрьму отвести, если ты будешь шуметь. Следствие окончено, теперь разговаривать поздно! Тебя спрашивали – что же ты молчал?!
– Простите, ваше сиятельство, не мог говорить, а теперь могу! Я и в городе вовсе не был и знать не знаю про камардина ничего!
– Ты говорил уж это! Присяжные знают и теперь некому говорить! Ни слова больше, а то сейчас прикажу тебя увести!
Антон беспомощно упал на скамью. «Так-таки и поздно! Значит, он прозевал! Ох, ты несчастье! Стало быть, говорить надо было! Груша, Груша! Во сне тебя видел вчера, думал, сон в руку – выпустят значит, ан вот тебе и выпустили!»
И опять помчались мысли о прошлом, о деревне, о Груше, о свободе с двумястами рублями, с новой избой, лошадкой, коровой.
– Ты злодей, разбойник, – звучали у него в ушах слова прокурора, – душегуб. По всему видно! Шлялся по Горячему полю, высылался, дружбу вел с разбойниками, награбленным делился… В каторгу тебя.
– Господи! Да что же мне с голоду помирать было, когда хозяин рассчитал, а другого места не находилось! Куда же мне было на три копейки обедать идти, как не на постоялый двор?! Виноват я, что там мазурики собирались? Взяли меня ведь без вины и выслали только за то, что места не имел, работы не было! Так вина моя разве это?!
Антон сидел неподвижно, уставив глаза в одну точку – резной шарик на спинке кресла старшины присяжных. Шарик точеный, красивый. Ему казалось, что этот шарик тоже его судит и тоже хочет обвинить.
Раздался громкий, резкий звонок. Серебристый голос электрического звонка пронесся по коридору и переполошил всех. Публика бросилась занимать места. Вышли прокурор, защитник. Они зевали. Им было скучно. Пустое, безынтересное дело, а затянулось.
– Суд идет! – объявил судебный пристав.