12. Ужас друга
Тимофей Тимофеевич снова жил с Ганей, которая быстро стала поправляться и воскресла душой… Наступили дни, очень похожие на доброе старое время, с тою только разницей, что заводом всецело управлял Куликов.
Старик Петухов и дочь как-то безотчетно предались полному покою… Их наболевшие души искали тишины, уединения, и они целыми днями могли просидеть в своих комнатах, никуда не выходя и никого не видя… Наступившая теплая, хорошая весна благотворно влияла на состояние их духа… Ганя шила приданое своему будущему наследнику, старик погрузился в толстые старинные книги с древними кожаными переплетами… Когда они сходились, то любили сидеть молча, рядом, изредка прерывая свое созерцательное состояние короткими фразами…
– Ганя, можешь ли ты его полюбить?
– Нет, папенька…
– Как же будет?
– Не знаю…
И долгая пауза…
– Надо развод устраивать…
– Надо, папенька…
– А как его устроить?
– Не знаю, папенька…
Отец и дочь не сознавали, что минувшая зима так надорвала их силы, энергию и здоровье, что им не скоро удастся восстановить потерянное равновесие… Тимофей Тимофеевич хотя меньше дочери страдал душевно, зато перенес тяжелую болезнь, завершившуюся нравственным потрясением, когда он увидел дочь в первый раз после выздоровления; кроме того, и лета его брали свое; ему пошел 74-й год… Изломанная, исстрадавшаяся, с незажившими еще рубцами на всем теле, Ганя поправлялась хотя и быстро, но все еще была слаба и надорвана… Неудивительно, что в их характере и образе жизни произошла большая перемена… Они были вполне довольны, когда могли ни о чем не думать, не заботиться и долгими часами сидеть или лежать молча, не шевелясь… А прежде Ганя, например, не могла и минуты пробыть без движения, работы…
В доме Петухова установилась мертвая тишина, которую изредка нарушало появление зятя. На Ганю его приход наводил панический страх, а Тимофей Тимофеевич чувствовал себя ужасно неловко и был доволен тогда, когда аудиенция кончалась и зять уходил на завод.
– Долго ли так продолжится? – задавал он себе вопрос. – Надо же ведь кончить чем-нибудь! Но что же, что я буду с ним делать?! Господи, помилуй!
Иван Степанович держал себя с большим тактом в доме тестя и не поднимал своих глаз ни на жену, ни на старика. Он ограничивался необходимыми вопросами и спешил уходить, отлично видя, какое впечатление производит его появление.
– Знаешь, Ганя, – говорил старик, – он, кажется, исправляется, – замечал Тимофей Тимофеевич.
И он, и дочь в разговорах старались не называть Куликова по имени.
– Исправляется, папенька, – отвечала дочь, вздрогнув всем телом.
Она исполняла обещание, данное мужу, не рассказывать ничего отцу об их жизни, но эта жизнь вспоминалась ей во всех ужасных подробностях, как только речь заходила о нем. Иногда ей хотелось все рассказать, но язык не поворачивался. Тяжело было вспоминать минувшее.
– Что же нам с ним делать? – продолжал Тимофей Тимофеевич.
– Право, не знаю, папенька, только вернуться к нему мне не под силу.
– Ты не говорила с ним об этом?
– Нет, ни слова.
И они молчали.
Однажды, спустя неделю или две по водворении Гани в родительском доме, старику доложили, что пришел бывший его управляющий Степанов. Тимофей Тимофеевич страшно обрадовался и побежал к нему навстречу.
– Николай Гаврилович, голубчик, ты ли это, – бросился он к нему на шею и заплакал.
Прослезился и Степанов. Ганя, свидетельница этой встречи, стояла радостная, торжествующая, как никогда! Степанов поцеловал ей руку и шепнул, что ему нужно с ней о многом, многом переговорить. Больше часа продолжались дружеские излияния. О заглазной отставке верного слуги, разумеется, не было и помину. Петухов не мог на него наглядеться и сказал, что он не согласен опять расставаться с ним.
– Переезжай опять к нам, пока я не умру! А умру, завод откажу дочке, и ты будешь полным управителем!
– А зять ваш, Иван Степанович, – спросил Степанов.
Петухов нахмурился, сдвинул брови:
– Зять не оправдал моего доверия, мы не свели еще с ним счетов… Так слышишь, Николай Гаврилович, – прибавил старик, – вези вещи и переселяйся сюда! Я давно хотел послать за тобой, а ты пришел сам – спасибо! Значит, любишь меня и Ганю. Коли не любил бы, не пришел, правда?
– Правда, Тимофей Тимофеевич, только куда же я перееду к вам? Мою квартиру занимает Иван Степанович.
– Найдем тебе место, у нас в доме можешь занять пока две комнаты.
– Пока?
– Ну да, пока я выселю зятя. С ним надо кончать.
Степанов не стал больше расспрашивать и вопросительно посмотрел на Ганю. Та сидела, опустив глаза. Николай Гаврилович сгорал от нетерпения скорее рассказать все о Куликове, о начальнике сыскной полиции, начавшемся дознании, но хотел переговорить сначала с Ганей. Между тем Тимофей Тимофеевич потащил его на завод и стал все показывать. Завод пришел в полный упадок, и они оба видели это ясно. Хорошие мастера все разошлись, большая половина станков не работала, некоторые подмастерья выделывали почти не очищенную кожу и портили только товар.
– Где ты был, – спросил старик нового главного мастера, явившегося откуда-то, когда они пришли в мастерские.
Тот замялся.
– Хорош мастер, нечего сказать, посмотри, какую кожу вы пустили в дело!
Мастер засуетился, остановил станок и вырвал у рабочего кожу.
– А где Иван Степанович? – продолжал старик.
– Их нет.
– Куда он ушел?
– Не могу знать, их второй день уже нет.
– Как, он и дома не ночевал?
– Не ночевали-с.
Тимофей Тимофеевич переглянулся со Степановым, и оба пошли дальше.
– Вот вам старый управляющий, – обратился Тимофей Тимофеевич к главному мастеру, указывая на Степанова, – теперь он опять будет заведовать всем, а зятя, когда он вернется, попросите ко мне.
– Слушаю-с.
Они обошли весь завод и везде нашли то же запустение. Фирма завода Петухова очевидно упала. Лучшие заказчики перешли в Чекуши. Куликов говорил и раньше об этом тестю, обвиняя Степанова в том, что он переманил заказчиков, но теперь Тимофей Тимофеевич ясно видел, что вина вовсе не Николая Гавриловича.
После подробного осмотра завода они вернулись в дом, и Степанов зашел в комнату Гани. Бедная женщина бросилась к нему на шею так же, как и ее отец. И она видела в Степанове если не избавителя, то, во всяком случае, верного, преданного друга. Они уселись на диванчике. Николай Гаврилович взял ее руки и, глядя в потухшие глаза, начал:
– А я вам принес радостную весть. Скоро, скоро вы не только будете свободны, но…
Она отрицательно покачала головой.
– Я не могу быть свободна. Для меня все кончено, все потеряно!..
– Что вы, Агафья Тимофеевна, да вы опомнитесь, что вы говорите!
– Дорогой Николай Гаврилович, – я жена Ивана Степановича, и для меня не может быть ни свободы, ни выхода.
– А если окажется, что ваш муж не Куликов Иван Степанович, а беглый каторжник Макарка-душегуб, скрывающийся под чужой фамилией! – тихо прошептал ей на ухо Степанов. – Если окажется, что настоящий Куликов давно женат, имеет взрослых детей и благополучно живет в Орле?
Ганя вспыхнула, глаза ее широко раскрылись, она трепетала, низко нагнувшись к Николаю Гавриловичу.
– А если окажется, что каторжник Макарка-душегуб купил за пять рублей у Куликова паспорт и под чужой фамилией явился купцом и обманул всех, даже бдительное правосудие. Если окажется, что он загубил сотни душ и ему место на виселице?!
Ганя крепко стиснула Степанову руки и дрожала вся от ужаса.
– О! Я чувствовала все это на себе. Я испытала и сама все это. Вы не знаете, что я пережила? Я удивляюсь еще, как я жива!
– Все, что я вам говорю, сделалось уже достоянием правосудия. Слушайте, я расскажу вам все подробно.
И Степанов передал со всеми деталями свое посещение начальника сыскной полиции.
– Голубчик, Николай Гаврилович, но чем я отблагодарю Павлова за его хлопоты и заботы? С какой стати он приносит мне столько жертв?!
Степанов улыбнулся.
– Скоро, может быть, вы узнаете об этом.
Ганя посмотрела на него, ничего не понимая.
– После, после, теперь об этом еще не время!
– А что же, мы скажем все это папеньке? – тихо спросила Ганя.
– Не знаю. Я думаю повременить. Не наделал бы он ошибок! Пожалуй, испортит все дело!
– А надо бы ему сказать!
– Густерин строго запретил мне кому-нибудь рассказывать, но вам я не мог не сказать.
– Боже, Боже, чья же я жена? Неужели все это правда и я буду свободна?! – шептала Ганя.
– Расскажите-ка мне, Агафья Тимофеевна, – что у вас было? Вы страшно переменились, похудели, постарели. Я хоть и знал кое-что, но почти не узнал вас!
Ганя горько усмехнулась и вместо ответа расстегнула немного кофточку. Вся шея и грудь ее были покрыты струпьями.
Степанов в ужасе отшатнулся.
– Возможно ли, Боже милостивый!
– Это теперь все подсохло, заживает, а две недели тому назад это были живые раны.
– Отец видел?
– Нет.
– Агафья Тимофеевна?! И вы все это переносили?!
– Но что же мне было делать? Вы забыли разве, что отец был при смерти, а я сидела неделями запертой в полутемном чулане. Он бросал мне, как собаке, кусок хлеба, чтобы я не умерла с голоду.
Степанов сидел с выражением неподдельного ужаса на лице. Ничего подобного он не мог и представить себе.
– Проклятый Макарка, – прошипел он, – ты жестоко заплатишь за это. Нет, нужно все это показать и рассказать Тимофею Тимофеевичу.
– Жаль папеньку! Вы видели бы, как он убивался, глядя на меня! Он и так ведь еще не совсем поправился от болезни!
Долго еще ошеломленный Степанов не мог прийти в себя, и рубцы с запекшеюся кровью мученицы не выходили у него из головы.
– Боже, Боже, но кто мог даже предположить что-нибудь подобное!
– Пойдемте к папеньке, – встала Ганя, – мы слишком долго с вами засиделись. Не забывайте, что пока я еще не свободна, а мужняя жена.
– Не жена вы мужа, а мученица каторжника! И отчего вы не могли как-нибудь раньше меня позвать?
Она улыбнулась.
– Я и отца не могла видеть, кроме двух боровов муж не позволял мне ни с кем видеться!
– Не называйте его мужем.
– Увы! Я обязана его так величать, и еще неизвестно, удастся ли мне от него избавиться?! Теперь я знаю о нем больше, чем прежде! Поверьте, с ним нелегко справиться! Это человек чудовищной силы, не только в руках, но главное в глазах. Он своим взглядом может заставить другого делать что ему угодно! Меня однажды бил его приятель, который видел меня первый раз в жизни и ничего решительно не имел против меня! Он дал ему плеть и повелительно сказал: «Постегай». Тот и стегал, пока тот смотрел на него, а как отвернулся, приятель швырнул плеть и стал извиняться.
– Будь он проклят, подлец, со всеми своими приятелями.
– У него в доме есть какие-то подземные ходы, куда он скрывается по временам. Что-то такое очень таинственное! Мне чудилось, что там кто-то стонет, молит о пощаде.
– От такого душегуба все станется.
Они перешли в столовую, где подали самовар и Тимофей Тимофеевич сам заваривал чай.
– Так когда же, Николай Гаврилович, вы окончательно переезжаете к нам?
– На днях, Тимофей Тимофеевич, ведь я служу, мне нужно еще отказаться, сдать дела.
– Пожалуйста, поторопитесь, вы видите, какие мы несчастные с дочерью! Вы ведь наш старый друг.
– Старый друг и верный друг, – подчеркнула Ганя.
– Не напоминай мне прошлого, дочь моя, я не в состоянии мириться с ним и чувствую себя больным, как только начинаю припоминать.
Степанов посидел еще часа два и, распрощавшись, уехал.
– Мужайтесь, недолго осталось, – шепнул он на прощание Гане.
А Куликова все не было.
– Третьи сутки пропадает, – вздохнул Петухов, – ах, пропади ты совсем!
«Не пропадет», – подумала Ганя.