20. Тяжкие улики
Дмитрий Иванович Густерин опять раздраженно ходил по кабинету. Глупейшая история с зятем Петухова не давала ему покоя за последние дни. Он получил телеграмму из Орла от Иванова с извещением, что Куликов скрылся, и только что хотел приказать ему вернуться, прекратив розыски, как пришла телеграмма из Саратова:
«Обнаружено убийство Смулева, совершенное девять лет тому назад, как надо полагать, бродягой Макаркой-душегубом. Есть указание, что бродяга этот скрывается в Петербурге и имеет ложное положение купца. Прокурорский надзор просит ваше превосходительство произвести скорейшие розыски и о последующем сообщить».
Густерин обдумывал уже ответ прокурору в том смысле, что никакого Макарки-душегуба в числе временных петербургских купцов не имеется, как вдруг разыгралась новая история. Только что выпущенный здоровым Илья Коркин вновь совершил нападение на Куликова. Врачи больницы для умалишенных дали заключение, что на этот раз Коркин помешался бесповоротно, положение его безнадежно и, по всей вероятности, личность Куликова связана с ним какою-то тайною. Больной не перестает бредить, что Куликов признал себя Макаркой-душегубом, сознался в убийстве Смулева и хранит часы и портсигар убитого. Главный врач больницы, сообщая об этом начальнику сыскной полиции, прибавил:
– Коркин вышел вполне вменяемым человеком, и потому нападение на какого-то Куликова нельзя признать случайностью. Очевидно, этот Куликов играет в жизни супругов Коркиных какую-то преступную роль, на что необходимо обратить серьезное внимание…
Густерин позвонил.
– Справьтесь, как состояние здоровья Куликова, – приказал он вошедшему чиновнику.
– Я сейчас справлялся. Он почти здоров и отправлен на квартиру тестя Петухова. К счастью, его успели отнять у сумасшедшего. Еще две-три минуты, и Коркин задушил бы его! На шее и так остался глубокий шрам.
– Так что его теперь выпустили уже из больницы?
– Выпустили и отметили здоровым. Некоторое время он будет только говорить хрипло, потому что петля повредила голосовые связки.
– Хорошо. Можете идти. Пригласите ко мне помощника Ягодкина.
– Слушаюсь.
– Однако дело принимает серьезный оборот, – раздумывал Густерин, шагая по кабинету. – Неужели, в самом деле, возможно, что зять Петухова – Макарка-душегуб?! Час тому назад я готов был присягнуть, что все это ерунда, но теперь… теперь… дело осложняется! Придется серьезно заняться этим делом.
Вошел Ягодкин.
– Вы слышали, – остановился перед ним Густерин, – историю с Куликовым и Коркиным?
– Как же.
– Читали телеграмму саратовского прокурора?
– Читал, ваше превосходительство.
– И что же вы скажете?
– То же, что и раньше говорил: личность Куликова более чем подозрительна. Я очень рад, что Коркин не удавил его окончательно, а то мы потеряли бы нить многих преступлений. Я почти убежден, что это Макарка-душегуб!
– Послушайте! Но какие же у вас положительные данные? Вы увлекаетесь, как юноша!
– Я служу, ваше превосходительство, тридцать лет и давно перестал быть не только юношей, но и зрелым человеком. И все-таки я почти убежден, что Куликов – Макарка! Поведение несчастного Коркина еще более укрепило меня в моем убеждении! Нельзя допустить столько совпадений. К тому же я верю Степанову, который видел раны на теле дочери Петухова!
– Что ж! Будем действовать, только с полной осторожностью. Назначьте двух агентов на завод Петухова и поручите разузнать на Горячем поле, в лаврах, трущобах, не знает ли кто лично Макарки, не помнят ли его в лицо?
– У нас есть арестованная Машка-певунья, подруга убитой Макаркой Алёнки; она хорошо знает и помнит душегуба.
– За что эта Машка арестована?
– Она пьяная подралась с городовым.
– Позовите-ка ее ко мне.
Через несколько минут в кабинет ввели знакомую читателям Машку-певунью. Она была в разодранном платье с несколькими синяками на лице и с грустным видом, что случалось с ней очень редко.
– Ты что это, милая, с городовыми драться вздумала? А? – строго произнес Густерин.
– Он меня потащил в участок, ударил, а я не шла, потому что я свободная, ни в чем не виновата и меня он не должен был трогать.
– За что он тебя взял?
– За то, что я выпила и песни пела.
– Слушай, Машка, ты помнишь Макарку-душегуба?
– Помню.
– Ты хорошо его знала?
– Хорошо.
– Где он теперь?
– Не знаю. Он убил Алёнку и я его прокляла. Алёнка была добрая, честная девушка. Я ее очень любила. Мы вместе пели на Горячем поле, а потом она ушла с ним в лавру.
– А ты где же его видала?
– Я часто ходила к Алёнке, и она приходила ко мне с ним.
– Что ж этот Макарка добрый был?
– Нет. Он бил Алёнку, а больше я ничего не знаю.
– Если бы тебе показать Макарку, ты узнала бы его?
– Узнала бы. Я никогда не забуду его глаз. Злые, нехорошие глаза.
– Ты часто бывала у заставы. Не бывала ли ты в «Красном кабачке», не видала ли хозяина Куликова?
– Нет, у меня свой кабак, я в другие не хожу.
– Как это «свой»? – улыбнулся Густерин.
– Так и прозывается «Машкин кабак» на Новой канаве.
– Хорошо. Ступай, только явись, когда я тебя позову, чтобы Макарку посмотреть.
– Явлюсь.
Машку увели.
– Ваше превосходительство, – произнес Ягодкин, – не позволите ли вы мне самому откомандироваться на завод Петухова для дознания?
– Нет, пока не стоит; пошлите агентов; если дело примет серьезный оборот, тогда мы с вами вместе отправимся.
– Слушаюсь, но я обязан доложить вашему превосходительству, что против Куликова, содержателя «Красного кабачка», есть в наших делах еще несколько подозрений.
– Каких? Отчего же вы мне раньше ничего не говорили?
– Все это мне только теперь удалось выяснить и разыскать в делах. Я посвящаю все свободное время делу Куликова.
– Я вас слушаю.
– Громилы Горячего поля заявили подозрение, что один из их товарищей, под кличкою Гусь, убит Куликовым. Я спрашивал буфетчиков бывшего «Красного кабачка», и они рассказали много интересного… Во-первых, буфетчик Дмитриев видел, как однажды Куликов приехал с кем-то в карете и оба они были в крови. Когда Куликов заметил буфетчика, то поспешил скрыться; Дмитриев видел следы крови на руках и на платье хозяина… Так как Дмитриев не имел с хозяином недоразумений, то предполагать, что его показание ложно, нет никаких оснований… Окровавленный, сконфуженный вид Куликова явно говорил о каком-то преступлении…
– Дальше…
– Во-вторых, оба буфетчика подтверждают, что Гусь исчез в квартире хозяина бесследно… Несколько дней после они слышали какие-то стоны и крики в подвале… Впрочем, это все может быть случайным совпадением, и я не придал этому значения, но дело в том, что буфетчики удостоверяют, что Гусь был свой человек у Куликова, ходил к нему запросто, тогда как вообще Куликов угрюм, нелюдим и никого не принимает… Да и что общего он мог бы иметь со старым громилой Гусем? А если, ваше превосходительство, припомните: Гусь был очень близким товарищем Макарки, с которым они совершали свои похождения, хотя и оставались неуловимыми… Раньше с Гусем он проживал в доме Вяземского и с ним же скрылся в дебрях Горячего поля. Только Макарка исчез бесследно, а Гусь продолжал оставаться, делая вылазки… Вот, если сопоставить все это, то рассказы о стонах, об исчезновении Гуся приобретают некоторое значение…
– Да, это действительно серьезные открытия.
– Но это еще не все, ваше превосходительство. Самое важное обстоятельство следующее… Вы изволите помнить, что убийца камердинера графа Самбери, Антон Смолин, сосланный на каторгу, принадлежал к громилам Горячего поля и резиденция его, как и других, была в «Красном кабачке» Куликова. В одно время с убийством совпал обыск у буфетчиков «кабачка», причем нашли массу краденых вещей. Сам Куликов не уличен в укрывательстве воров, но оба буфетчика сознались и отсиживают в тюрьме сроки наказания. Казалось бы, он тут ни при чем… Но… но есть одно случайное обстоятельство, проливающее свет на этот воровской притон… Куликов в это время сватался к дочери Петухова, а какой-то господин, очень на него похожий, заказывал у немца-ювелира драгоценный свадебный подарок из бриллиантов графа Самбери. Господину этому удалось провести немца и бежать, но приказчик ювелира описывает как две капли воды портрет Куликова. Сопоставьте это с тем, что буфетчик видел хозяина в крови, что сообщники Антона Смолина остались не разысканными…
Густерин вскочил:
– Послушайте, но вы рассказываете чудеса сыска! Вы меня совершенно убедили! В самом деле всех этих улик достаточно для ареста и обыска!
– Я давно не сомневаюсь в этом, как не сомневаюсь и в том, что Павлов привезет настоящего Куликова. А если этого Куликова мы оденем бродягой, то его узнают все бродяги, начиная с Машки-певуньи. Узнает его и ювелир со своим приказчиком, потому что он имел храбрость прийти в магазин, нисколько не изменив внешний вид.
– Что ж! При таких условиях я разрешаю вам немедленно откомандироваться на завод Петухова! Продолжайте ваши изыскания и, если потребуется, вызывайте меня. Вы меня почти убедили, хотя, во любом случае, это дело неслыханное, небывалое.
– Неслыханное по дерзости и смелости, но ведь и Макарка-душегуб не заурядный преступник! Таких кровопийц, злодеев я за свою практику не запомню!
– Я с нетерпением буду ждать дальнейших донесений из Орла, а пока вы действуйте на заводе. Возьмите в помощники лучших агентов.
– Не подлежит, разумеется, сомнению, что, открыв в Куликове Макарку, мы откроем и саратовское убийство Смулева. Не послать ли нашему агенту приказания тщательно ознакомиться с «работами» Макарки на Волге!
– Непременно. Если Коркина наняла его, значит, нанимали и другие, значит, он был известен там!
– Еще бы! Кличка «душегуб» принадлежит ему недаром; под этой кличкой он подвизается уже около десяти лет!
– Желаю вам успеха.
Ягодкин поправил очки и вышел.