Глава XLIX
– Я не понимаю, какое отношение это имеет к аббату Жоржелю? Он потом стал кардиналом Аджиери, так какие же угрызения совести могли быть у него? – спросил Саша Николаич.
– Терпение! – ответил Крыжицкий. – Сейчас дойдем и до Жоржеля. В те времена духовные лица даже сутану носили не всегда, а ходили в камзолах, с кружевными жабо, в чулках и башмаках. Камзолы, правда, они носили черные бархатные, но все-таки это были камзолы. Вольность нравов, господствовавшая тогда, была не та, что теперь, и аббат Жоржель, увлеченный чувством, отправился в Голландию за любимой женщиной.
– Вы знаете, кто была она? – спросил Николаев.
– Я знаю, что она была русской, и больше пока ничего, – ответил Крыжицкий, – но могу узнать для вас подробности!
– Узнайте же, ради Бога!
– Очень буду рад вам услужить. Итак, возвращаюсь к аббату Жоржелю. Я должен вам сказать, что он столкнулся с господином де Виллетом, покинувшим Францию, ввиду приговора, вынесенного судом. Господин де Виллет привез сюда, разумеется, тайно драгоценное ожерелье, и тут распродал его в виде отдельных бриллиантов в разные руки, выручив за это миллион франков. Но этими деньгами воспользовался не он, а аббат Жоржель, впоследствии кардинал Аджиери…
– Погодите! – воскликнул Саша Николаич. – Не забывайте все-таки, что вы говорите про моего отца и что такие вещи нельзя говорить бездоказательно. Прежде всего, я немедленно требую доказательств; слышите, я требую их!..
– К сожалению, – пожав плечами, произнес Агапит Абрамович, – я вам сию минуту не могу представить их. Но если вам будет угодно через неделю приехать ко мне в город, то я надеюсь подтвердить достоверность моих слов.
– Хорошо! – согласился Саша Николаич. – Каким же образом воспользовался аббат Жоржель деньгами от продажи краденых бриллиантов?
– Это я вам скажу через неделю.
– Говорите сейчас!
– Нет! – твердо возразил Крыжицкий. – Уж если вы остановили меня за якобы голословный рассказ, то я желаю с вами говорить только с доказательствами в руках.
– Впрочем, тем лучше! – сердито произнес Саша Николаич. – Лучше я подожду неделю, но, по крайней мере, буду иметь достоверные сведения.
– Да, вы будете иметь их. Ну а пока до свидания. Мне надо ехать, на дворе уже темно.
Саше Николаичу совершенно не хотелось оставлять Крыжицкого у себя, но, вместе с тем, ему было как-то неловко отправить из своего дома человека в темноту ночи.
Как нарочно, за окном стояла непроглядная темень, густые тучи заволокли небо и не было видно ни зги.
– Вы не тревожьтесь! – успокоил его Агапит Абрамович, как бы понимая его сомнения. – Кучер здешний, отлично знает дорогу, и у экипажа фонари. Я доеду легко, тем более, что до города отсюда недалеко.
Саша Николаич больше его не удерживал. Он отпускал его с тем, чтобы через неделю увидеть его и заставить подтвердить обвинение или ответить за необдуманную ложь.
– Отчего же через неделю, не раньше? – спросил он все же.
– Надо же мне время, чтобы разобраться в документах и отыскать свидетеля! – сказал Крыжицкий и откланялся.
Он сел в карету, и в темноте было видно, как блеснули его фонари на повороте и как этот отблеск растаял, удаляясь по дороге.
Отъехав некоторое расстояние от мызы, карета вдруг остановилась. Агапит Абрамович высунулся из окошка, чтобы узнать, отчего произошла остановка, и в свете фонаря увидел фигуру Али, отчаянно махавшего руками и задержавшего этим экипаж.
Али подбежал к окну, страшно взволнованный.
– Симеон! – заговорил он, задыхаясь.
– Не называй меня так! – возразил Агапит Абрамович. – Я раз и навсегда запретил тебе!..
– А-а! Тут все равно, как называть! – воскликнул турок. – Ты знаешь, мои амулеты пропали! Их взял у меня этот пьяный негодяй, который живет на мызе, больше некому!.. Жаловаться я не могу, потому что по амулетам узнают, что я такое…
– Да, это будет неосторожно! – согласился Агапит Абрамович. – Но если ты знаешь, кто их у тебя взял, то ты можешь взять их у него обратно!
– Да, я это сделаю, хотя бы для этого мне пришлось убить его!
– Тише! – остановил турка Крыжицкий. – Ты помни, что нужен на мызе для другого, более важного!.. Как только заметишь что-нибудь, отпросись в город и приди ко мне. Ты найдешь меня там же, откуда я отправил тебя сюда… А твои амулеты я заставлю вернуть, можешь на меня положиться!.. Иди и будь спокоен!
И Крыжицкий приказал кучеру ехать дальше.
Едва карета успела оставить позади исчезнувшего в темноте Али, как капли крупного дождя застучали по верху, засвистел ветер, и начался такой ливень, что лошади с трудом могли бороться с ним. Напрасно кучер погонял их, они не были в состоянии идти против ветра и остановились.
Кучер наклонился к переднему окну, чтобы предложить повернуть и доехать до герберга, бывшего тут же, на дороге, и там переждать, пока минует непогода.
Волей-неволей Агапиту Абрамовичу пришлось согласиться на предложение кучера.
В герберге он застал довольно курьезную сцену объяснения Ореста с хозяином, которому показывал «брелоки» и желал, чтобы хозяин купил их, выдав плату натурой, то есть джином.
Хозяин хотя и понимал, в чем дело, но притворялся, что не понимает мимических, по преимуществу, объяснений Ореста, потому что не был уверен в ценности «брелоков». Он качал головой и со свойственной голландцам медлительностью мычал что-то совсем неопределенное.
Крыжицкий подошел, взглянул на «брелоки», сейчас же узнав в них амулеты Али, и сказал:
– Это не золото – сплав!.. Но это довольно интересные вещицы, и я, если хотите, куплю их у вас за редкость.
Ничего лучшего Орест и не желал. Торг состоялся немедленно, и, когда дождик перестал и Крыжицкий собрался уезжать, Орест прикончил уже вторую бутылку джина. Дорвавшись, после долгого воздержания до спиртного напитка, он пил деловито, мрачно, один, в углу, всецело отдавшись своему наслаждению.