Глава XXVII
– Ты знаешь ли, – сказала она наконец Оресту, – что все это может быть гораздо серьезнее, чем ты думаешь? Дай мне немного подумать и сообразить, как поступить. Ты не знаешь, почему граф Савищев следил за мной?
– Романея! – вздохнул Орест.
– Брось! Говори яснее! – раздраженно проговорила Маня.
– Чувство любви! – пояснил Орест. – Я вам докладывал, что он влюблен в вас.
– Чувство любви!.. – протянула Маня и покачала головой. – Нет, дай мне подумать.
– А долго вы, извините, размышлять будете?.. Когда я могу надеяться на ответ?
– Завтра утром я тебе скажу.
Орест протяжно свистнул и произнес:
– Ждать до завтрашнего утра, принчипесса, – танталовы муки, на которые я не способен!
– Почему танталовы муки?
– Потому что если я сегодня сообщу графу добытые сведения, получу от него соответствующую мзду…
– И много?
– Вчера он мне дал тридцать рублей пожертвования.
– А если я дам тебе деньги, ты подождешь?
– Посмотрим!
Маня подошла к комоду, выдвинула тяжелый ящик, порылась в нем и достала империал.
– Вы уже столь богаты, – воскликнул Орест, – что можете покупать меня золотом?.. Не ожидал, принчипесса!.. До завтра!
– Погоди! – остановила она его. – Ты мне еще не сказал, что тебе известно про меня?
– Я тороплюсь, принчипесса!
– Но мне нужно знать…
Орест приблизился к ней, нагнулся к ее уху, и, обдавая ее перегаром, тихо шевельнул губами:
– Что вы не дочь титулярного советника Беспалова, а графиня Савищева!
– Так это правда? – вырвалось у Мани.
– А вы были осведомлены об этом?
– Да… то есть, нет… Говори, что тебе известно?
Орест нагнул голову и прислушался в сторону столовой: там Беспалов шлепал своими туфлями.
– Нельзя! – сказал Орест. – Изложение требует времени, а родитель может помешать.
– Тогда вот что. Мне все равно надо идти сейчас. Я выйду черным ходом, а ты пройди на улицу через парадную. Ты проводишь меня, и мы поговорим по дороге.
– У меня жажда, и ваш империал просто горит у меня в кармане! – продекламировал нараспев Орест и добавил: – Разве отложить объяснение подробностей нельзя?
– Нельзя. Мне нужно сейчас, иначе я не смогу разобраться! – настаивала Маня очень серьезно и требовательно.
Орест повиновался и, проходя через столовую, видел, как отец, отперев дверцу буфета, запахнув халат и прижав к себе локтем трубку, налил из заветного графинчика рюмку и опрокинул ее в рот.
Проглотив водку, он мельком взглянул на Ореста и демонстративно запер буфет: «А тебе, мол, не дам!»
Орест ответил ему взглядом сожаления.
«Если бы ты знал, – подумал он, – что я вчера протравил тридцать целковых, а сегодня у меня в кармане империал!»
В передней он без смущения надел плащ Саши Николаича, который был у себя в комнате и читал «Санкт-Петербургские Ведомости», и вышел на улицу.
Маня сразу и не узнала его в этом нарядном плаще их жильца: до того в нем изменилась фигура Ореста.
– Что это ты? – удивленно спросила она.
– Чтобы быть достойным вас и не скомпрометировать вашего изящества своим костюмом, слизнул без спроса чужие ризы! – пояснил Орест, довольный своей находчивостью.
Маня опустила вуаль на шляпе и пошла вместе с Орестом.
– Ну, говори скорее! – шепнула она.
– Да ведь рассказ довольно длинен! – начал Орест. – У отца графа Савищева…
– Был брат! – перебила его Маня. – Он был женат на француженке и скрылся по обстоятельствам…
– По обстоятельствам, которые ему грозили виселицей! – бесцеремонно добавил Орест. – Ну так вот-с! У француженки, графини Савищевой, была камеристка, то есть, попросту, горничная девка; но так как и она была француженкою, то ее звали камеристкой. В один прекрасный день эта камеристка оказалась беременной. Вы меня извините, принчипесса, что я называю вещи своими именами, но в деловом разговоре иначе нельзя!
– Да, да, скорее!
– Так камеристка оказалась беременной; от кого и как – пусть будет покрыто мраком неизвестности, но этот мрак неизвестности оказался все-таки настолько благороден и состоятелен, что соблазненную девицу-француженку выдал замуж за титулярного советника Беспалова, чтобы дать имя ребенку. А невинный младенец сей, получивший имя Беспалова, ваш покорнейший слуга! Но это только так, кстати! Дело совсем не в этом. А сущность всего интереса для вас заключается в чувствительности этой самой камеристки, а впоследствии госпожи Беспаловой. Когда она узнала, что ее бывшая госпожа скончалась, родив дочь, которую отдали в воспитательный дом, потому что ее отец бежал, а родственники не хотели ее признавать, она, с согласия мужа, Беспалова, взяла девочку и воспитала ее как родную дочь. Это были вы, лучезарная принчипесса, которая, насколько я мог судить, еще недавно ничего не подозревала…
Маня, сильно взволнованная, шла так быстро, что Орест едва поспевал за ней.
– Я солгала, я ничего не знала до вашего рассказа! – с трудом выговорила она.
– Тем приятнее для меня, что я вас смог обогатить такими ценными сведениями! – поклонившись, промолвил Орест.
– Но достоверны ли они?
– Вполне! Когда все это происходило, мне было семь лет и все переговоры шли при мне. Думали, что я ничего не понимаю, но я и в детстве отличался своими выдающимися способностями, и все это помню, как вчера!
– Так что, Беспалов недаром называет меня своей воспитанницей? – спросила Маня.
– Как видите, моя краса! Из всех нас, составляющих население его палаццо, один только Виталий его подлинное детище.
Они уже завернули с Невского на Фонтанку и Маня остановилась у ворот дома, который, как легко догадался Орест, принадлежал Андрею Львовичу Сулиме.
– Благодарю, – сказала она, – мне надо зайти в этот дом.
Орест снял картуз и галантно произнес:
– Не смею вам мешать, принчипесса, поступайте, как вам заблагорассудится… Вы предупреждены обо всем!
Проговорив это, он грациозно раскланялся и, картинно задрапировавшись в плащ, удалился, довольно правдоподобно избражая собою действующее лицо французского таинственного романа.