Глава XXXI
– Я сделал, что мог, пусть делают лучше меня более способные!.. – разведя руками, воскликнул Орест и, оставив огорченного Сашу Николаича у подъезда гостиницы, удивительно талантливо исчез, видимо, издавна приобретя эту сноровку.
Терять время ему было некогда: надо было отнести к графу Савищеву записку Мани, которую она успела передать ему; вместе с тем, она удостоила его новым империалом.
Савищев его ждал.
– Я вчера был целый день дома! – встретил он Ореста. – И думал, что вы явитесь вчера же!
– Никак было невозможно, граф! – вздохнув, воскликнул Орест. – Pas possible!7 как выражалась, вероятно, Мария Антуанетта. Придя вчера к вам, я мог бы только утешить вас своим обществом, а никаких сведений не принести. Но я, как человек умный, понимаю, что мое общество вам противно!
Говоря это, Орест, не ожидая приглашения, удобно уселся в кресло и показал Савищеву на другое, сказав:
– Садитесь, пожалуйста!..
Графу это так понравилось, что он рассмеялся и сел.
Запах винного перегара, которым несло от Ореста, сейчас же обеспокоил графа и он поспешил вынуть сигару.
– И мне! – благосклонно протянув руку, сказал Орест.
Савищев дал и ему и, чтобы закурить, ударил по какой-то хитрой лампочке, которая тотчас же вспыхнула.
– Ну, что вы узнали? – спросил Савищев, выпуская дым.
– Собственно, я ничего не узнал! – деловито произнес Орест. – Но я сделал лучше!
– Лучше?
– Я вам устроил личное свидание с волоокой принчипессой, о чем она вам сообщает в милостивом рескрипте.
Орест засунул пальцы в жилетный карман, пошарил там и вынул сложенную и запечатанную розовой облаткой записку Мани.
Савищев двинулся, чтобы взять ее.
– Нет-с, позвольте!.. – остановил его Орест. – Участь этой записки только еще решается и неизвестно, отдам ли я ее вам или зажгу вот об эту лампочку, чтобы закурить мою сигару!
– Что это значит? – спросил граф.
– Это значит, что пожалуйте вот об это место!.. – и Орест нежно постучал по углу стола. – Пятнадцать рублей, не больше, – пояснил он.
– Пятнадцать рублей? Опять? Вам мало вчерашних?
Орест невозмутимо протянул руку с запиской к лампочке.
Граф поспешно достал пятнадцать рублей и бросил их на стол.
– Voila!8 – сказал Орест и подал записку.
В то время, как молодой человек разговаривал внизу у себя в кабинете с Орестом, наверху графиня с неизменным своим вязаньем в руках весело болтала с приехавшей к ней в гости Наденькой Заозерской, девицей, которая не имела родителей и жила у своей старой тетки, фрейлины Пильц фон Пфиль, лишь раз в год выползавшей из дома, да и то только для переезда на дачу. Поэтому Наденька делала визиты одна, в карете тетки и с ее лакеем, носившим придворную ливрею.
Наденьке было за двадцать с лишком лет, что по тогдашнему времени считалось для девушки более чем зрелым возрастом. Ни особенной красоты, ни состояния у Заозерской не было и потому она успехом не пользовалась. Но графиня Савищева очень любила ее, патронировала и ездила с ней на балы.
– Ну, миленькая, знаете что? – радостно говорила Анна Петровна, как будто придумала Бог весть какую необыкновенную, из ряда вон выходящую штуку. – Будемте чай пить!
Слово «чай» она произносила как-то особенно сочно и вкусно.
Каждый раз она радовала своим «чаем» Наденьку и та каждый раз с восторгом принимала ее предложение.
Им принесли на фарфоровом подносе чашки, чайник, вазочку с вареньем и сухарики в серебряной корзиночке.
Они не виделись давно, потому что Наденька только что приехала с дачи с теткой из Царского села, где та на все лето находила домик в так называемой Китайской деревне.
– А я никуда так и не выезжала летом! – стала рассказывать Савищева. – Мы с Костей все собираемся за границу, но теперь нас задержали дела! Вы знаете – только это большой секрет – мы получаем оберландовское наследство!
– Ну, а что ваш сын, графиня? – спросила Наденька и опустила взор.
– Ничего, хлопочет! – произнесла графиня. – Представьте, он оказался очень дельным! Я ему дала полную доверенность и он все один!..
– А приятель его?
Наденька Заозерская выговорила эти слова не без некоторого труда и, как ни старалась сдержать себя, непослушный и досадный румянец покрыл ее щеки.
– Знаменитый Саша Николаич? – подхватила графиня, как будто не замечая румянца Наденьки. – Представьте себе, голубчик, Костя должен был с ним разойтись!
– Разойтись?! – изумленно спросила Заозерская.
– Да, он просто оказался авантюристом!
– Не может быть, графиня! Как же это открылось?
– Мне Костя рассказывал подробности, только я боюсь, что все перепутаю. Нет… в карты он не проигрался… а с ним что-то случилось… Вообще он пропал и у нас больше не показывается.
Несмотря на выдержку, которою обладала Наденька Заозерская, она сильно изменилась в лице, опустила голову и заморгала глазами, чтобы скрыть навернувшиеся слезы. Ей хотелось еще раз сказать: «Не может этого быть!» – но она боялась проронить хотя бы слово, чтобы не расплакаться.
Графиня участливо взглянула на нее и протянула ей руку, сказав:
– Милая, я не знала, что вас это поразит!
Наденька густо покраснела от самой шеи, готовая провалиться сквозь землю оттого, что выдала себя.
– Ну, полно, голубчик! – стала говорить ей Савищева. – Ведь я вам не чужая! Ведь я вас люблю как родную! Ведь я знаю, миленькая, что у вас никого нет!..
Она встала с кушетки, подошла к Наденьке, обняла ее голову и прижала к себе. И Наденька не выдержала, и слезы полились у нее.
– Да… да… у меня никого нет… – сквозь всхлипывания повторила она несколько раз, прильнув всем телом к доброй, ласковой и любившей ее графине.