Глава XXXVII
Саша Николаич не спал всю ночь. Самые разнообразные, жестокие сомнения терзали его.
Для него не было дружбы, потому что его единственный друг безжалостно изменил ему, и не было любви, потому что любимая девушка еще безжалостнее обошлась с ним.
Еще недавно он, размягченный своей любовью, испытывал ко всем людям радостно-братские чувства, а теперь презирал их коварство и ненавидел все человечество, а это человечество сливалось для него, разумеется, в один образ Мани, которую он презирал и ненавидел больше всех.
Им пренебрегли, его не оценили и не стоило жить среди этих неблагодарных.
На другой день утром Маня уехала. Саша Николаич видел в окно, как она села в присланную за нею щегольскую карету.
Из дома Беспалова она увезла только свои документы, которые потребовала так неожиданно и с такой стремительностью, что титулярный советник был ошеломлен и отдал ей бумаги беспрекословно. Они у него были все в порядке, но хранил он их в величайшей тайне, по робости своей боясь открыть Мане ее происхождение, чтобы не вышло какой-нибудь истории.
Но Маня сама узнала обо всем. Беспалов струсил и проводил ее до крыльца, куда вышел, несмотря на непогоду, простоволосый, в халате и с трубкой.
– Так вы уж, если что, извините, Мария Сергеевна, – говорил он, приседая и разводя руками. – Теперь вы, конечно, того… но я всегда обходился с вами…
Он хотел сказать, «как с родной дочерью», но нашел это неуместным и замялся.
– Не поминайте лихом! – закончил он свою речь. – Дай вам Бог всего хорошего, и позвольте на прощание благословить вас старику!
Но Маня благословить себя не позволила, а прошла мимо него, села в карету, захлопнула дверцу и крикнула кучеру:
– Пошел!
Саша Николаич стоял у окна со сжатыми кулаками и нервная дрожь била его. Одному ему больше оставаться было невмоготу и он пошел к Беспаловым, чтобы все равно хоть им высказать все, что накипело у него на душе.
Титулярный советник, распустив полы халата, безмолвно стоял посреди столовой, понурив голову. Орест лежал на диване, а Виталий сидел в углу, вытянувшись и положив худые, как плети, руки на колени, наподобие египетских статуй.
– Как же это так?.. уехала и даже не простилась… бросила меня тут… одного… а я ли не служил ей? Ведь, бывало, часами простаивал на улице, когда она оставляла меня… и не жаловался… не выдавал… что она не со мной была, а уходила куда-то одна… – говорил он ровным, тихим, без всяких ударений и от того особенно жутким голосом, а из его открытых слепых глаз одна за другой катились слезы.
Саше Николаичу, возненавидевшему в течение бессонной ночи весь мир, стало сейчас же жаль его. Ему захотелось что-нибудь сделать или сказать Виталию, но он словно поглупел и не находил слов.
Орест мрачно поднялся с дивана, подошел, щуря глаза, по прямой, самой короткой линии к Саше Николаичу и хлопнул его по плечу:
– Знаете что, гидальго?! одно только средство: пойдем, сыграем на бильярде!
Саша Николаич отстранился от него. Орест поджал губы, вывернул ладонь и тряхнул ею:
– Тогда, – выдохнул он, – в память прошлого, позвольте двугривенный!
– Оставьте меня!.. Оставьте меня! – произнес, сам чуть не плача, Саша Николаич и направился к Виталию.
– Я полагал, – ядовито заметил ему вслед Орест, – что вы не из-за одного интереса делились со мной до сих пор, а вы, оказывается, интересант!
Он нахлобучил свой картуз и, как бы всем назло, ушел: «Пропадайте вы, дескать, тут без меня!»
Первым его влечением было идти в трактир, но, по слишком раннему времени, там нельзя было найти подходящего партнера, которого можно было бы обыгрывать наверняка, а прохлаждаться на собственный кошт у Ореста не хватало средств.
Он остановился на улице и задумался. Дело выходило для него совсем дрянь.
Он не только уже успел привыкнуть ежедневно получать ренту в размере полтинника, но размах у него развернулся и шире благодаря деньгам, полученным от графа Савищева и Мани.
Теперь нельзя было не только рассчитывать на эти деньги, но даже полтинники Саши Николаича, с отъездом Мани, «улыбнулись» ему навсегда…
«Как же так?.. – недоумевал он. – Ведь существовал же я как-то прежде?»
Он до того втянулся в свою широкую жизнь последнего времени, что ему казалось, что так было всегда, и он забыл о том, как существовал прежде.
Он тщательно пошарил во всех карманах, не застряла ли там случайно какая-нибудь монетка, но больше сделал это для очистки совести, потому что подобный осмотр карманов был им сегодня произведен уже несколько раз и не было найдено ничего.
«Остается только один француз! – решил Орест. – Авось, из него что-нибудь выйдет!»
И он зашагал по направлению к гостинице, с целью добиться там у слуг во что бы то ни стало сведений о том, куда переехал этот француз.
Но добиваться Оресту ничего не пришлось. Оказалось, что француз вчера вечером снова вернулся в гостиницу и теперь был тут.
– Что же это?.. Разве так поступают? – с места подступил он к французу, заранее припомнив все французские словечки, какие ему были нужны. – О, разве так поступают, дорогой господин?.. Я произвожу в вашу пользу известные расходы, вы обязуетесь возместить их мне, а сами, извольте видеть, скрылись, и моя поездка в Петергоф остается неоплаченной!
– Ах, извините! – совсем сконфузился, вспомнив его, француз. – Ведь мы с вами, действительно, условились и я вам обещал заплатить, если даже ваш Александр Николаев окажется ненастоящим…
– Ну, вот видите! – произнес Орест.
– Так сколько я вам должен? – спросил француз.
«А шут его знает! – подумал Орест. – Сколько стоит проехать в Петергоф, а он ведь туда никогда не ездил».
– Три рубля! – сказал он наобум. – Нынче лошади дороги!
– Неужели? – удивился француз, – А с меня так взяли пятнадцать рублей за коляску и говорили, что это еще дешево!
«Дурак!» – мысленно обругал себя Орест и счел все-таки своим долгом пояснить:
– Это с вас взяли как с иностранца!
– Я вам плачу, – сказал француз, развернув и передавая ему три рубля. – Но должен заявить вам, что ваш Александр Николаев ненастоящий, настоящего я нашел.
– Как, мой Александр Николаев ненастоящий? – обиделся Орест, раздосадованный, что дал маху в цене на лошадей. – Как мой Александр Николаев не настоящий? Я что – шулер, что ли, и буду вам подсовывать ненастоящего, поддельного Александра Николаева?.. Нет, слово Ореста Беспалова: мой Александр Николаев – самый настоящий.
– Не спорьте, мой дорогой друг! – остановил его француз. – Я нашел настоящего Александра Николаева почти чудесным образом. Представьте себе, что на другой день после того, как мы тогда с вами встретились в кафе, является ко мне сюда вечером в гостиницу некий господин Кювье и вдруг начинает рассказывать мне подробно: зачем я сюда приехал, как и почему; все отношения, все ему было известно, так что я сразу же увидел, что он вполне точно осведомлен в деле. Я развожу руками и удивляюсь, а он мне говорит, что принадлежит к тайному мистическому обществу, и тогда я все понял, о, вы знаете, эти тайные общества могут все и обладают такими знаниями, как сверхчеловеки! Оказалось, что господин Кювье принадлежит к секретному союзу, покровительствующему обездоленным. И вот он с помощью чисто волшебных чар узнал, что я в Петербурге, узнал, зачем я приехал сюда. Ему об этом сообщил дух, и он пришел ко мне, чтобы указать, где я могу найти Александра Николаева. И вы знаете, он оказался очень любезным, этот господин Кювье: он сейчас же предложил мне отправиться к нему и там мы вместе получили указания духа, где нам найти Александра Николаева! Это было что-то сверхъестественное: стол вертелся и выстукивал буквы. Мы с первого же раза так подружились с господином Кювье (я сейчас же увидел, какой это человек и оценил его), что я переехал к нему и, действительно, мы нашли Александра Николаева. Но только вот вчера господин Кювье должен был уехать, и я снова перебрался сюда. А господин Кювье так торопился, что не сказал мне, куда пропал и Александр Николаев, которого мы нашли и который исчез столь же неожиданно! Я думаю, что это влияние темных сил, с которыми надо бороться, но не знаю, как быть.
– Все это вздор! – заявил Орест, успевший соскучиться за длинным рассказом француза. – И мистика эта, и духи – все это вздор! Пусть они попробуют бильярд перевернуть, вот тогда я поверю, а столы… все это пустяки! И ваш дух вам наврал, потому что мой Александр Николаев – самый настоящий и доказательством тому служит, что он получил наследство, как раз от неизвестного ему отца, о чем приезжал ему сказать важный господин в карете!
– Позвольте, какое наследство? – спросил француз.
– В Голландии где-то, небольшая мыза.
– Небольшая мыза… в Голландии… – повторил француз, – да, это именно так! Во всяком случае, я желал бы видеть вашего Александра Николаева!
– Но для этого мне опять придется съездить в Петергоф, – проговорил Орест, хватаясь за случай вознаградить себя за сделанный промах.
– Отлично, так поедемте вместе! – предложил француз.
«Опять глупо!» – подумал Орест и попробовал сказать:
– Нет, зачем же вам беспокоиться?
– Нет, напротив, отчего же? Мне ведь хочется поскорее увидеть…
– Тогда уж поедемте завтра! – согласился Орест, рассчитывая, что на сегодня ему трех рублей хватит, а до завтра еще далеко, и если ничего нельзя будет выдумать, то просто пустить завтра этого француза побоку.
– Отчего же не сегодня? – осведомился француз.
– Сегодня у меня дела!.. я тоже, – вдруг бухнул Орест, – принадлежу к тайному обществу. Вы не смотрите поэтому, что я так одет… вы меня можете встретить где-нибудь в салоне в совершенно ином костюме!
И, чтобы не завраться окончательно, Орест поспешил распроститься со словоохотливым и добродушно-назойливым французом.