Увечный бог. Том 2

Разве необузданные амбиции не гарантируют того, что болвана ждёт неизбежное падение? Я рискнул бы предположить, что именно мы в данном случае представляем собой фатальную недооценку событий тираном, и это не может не забавлять.

Вы про харизматичных тиранов? Это верно, такие время от времени появляются, ярко вспыхивают смертоносным пламенем, но и тухнут столь же быстро. Среди людей подобные личности с неизбежностью подвержены саморастлению, и даже если они и формируют историю, то чаще всего просто в силу своей тиранической страсти к разрушению.

Мы можем сидеть на куче монет под стать королевской сокровищнице и даже их не замечать. Поскольку иное богатство застревает в глотке, захочешь проглотить — подавишься насмерть.

Мы себе места не находим. Прячем глаза. Внутри нас будто что-то ломается, мы начинаем сами себя грызть, а для посторонних всё это выглядит непонятными. Им представляется, что мы должны улыбнуться, сделать ручкой, напустить на себя гордый вид. Но мы-то ничего подобного делать не хотим, даже если проходится. Потому что мы оставили на полях сражений множество друзей и знаем, что всё уважение причитается именно им.

У нас, солдат, есть лишь одна хоть чего-то стоящая валюта, и зовётся она уважением. Мы её копим, прячем от остальных, и уж транжирами нас никто не назовёт. Мотовство нам не свойственно. Но есть чувство ещё менее приятное, чем когда приходится расставаться с монетой, — это если кто-то выйдет и швырнёт её нам обратно.

Чужой ужас точно так же невозможно почувствовать. Ужас понятен нам только тогда, когда мы сами с ним лицом к лицу оказываемся.

Никого нельзя свернуть с пути, на который он намерен ступить. Если только показать ему, что существует множество других путей, — это и правда возможно. А дальше-то? Человек всё равно отправится туда, куда сочтёт нужным.

Я и в жрецы-то пошёл в поисках мудрости. А уже потом обнаружил, что двигаться следовало в противоположном направлении.

Святость тут ни при чём. Поклоняться здесь нечему, разве что прошлому, которое никогда уже не вернётся, а название этому другое — ностальгия. В невинность предков я тоже не верю.

Иной раз мне кажется, мы и войну-то изобрели оттого, что зверья, которое можно убить, не осталось.

Все мы одинаково бестолковы, столь же близоруки — сейчас или двадцать тысяч лет назад, разницы никакой.

Утраченные эпохи не более и не менее значительны, чем та, где мы сейчас живём. Нам-то свойственно видеть некое поступательное движение, будто мы постоянно оставляем что-то позади и рвёмся вперед. Но истина в том, что гже бы мы ни оказались, какие бы сверкающие побрякушки там ни обнаружили, мы всего лишь ходим по кругу. И у меня от этих мыслей слёзы наворачиваются.

Миры, где мы живём, такие крошечные. Они лишь кажутся бесконечными, поскольку сознание способно одновременно вмещать их тысячами. Но если мы остановимся, перестанем меж ними перемещаться, вдохнём поглубже и оглянемся вокруг... окажется, что все они одинаковые. Если не считать отдельных подробностей.

Всё проходит. То, что мы делаем, как мы видим, все эти утраченные способы жить.

Опустошенность этого места давила на Банашара, свербила под кожей ползучим напоминанием о том, что всё смертно.

Желать своим детям лучшего мира недостаточно. Укрыть их от всего за легкой и спокойной жизнью — ещё не всё. Если мы не пожертвуем ради грядущего лучшего мира  своей собственной легкой жизнью, собственным покоем, мы обрушим проклятие на головы своих детей. Мы оставим им лишь незаслуженные страдания, лишь множество уроков, которые им не нужны.

Всё кончено. Наверняка всё кончено.  Наступил мир. Наверняка мир... а как ещё назвать эту ужасную тишину?

Худ услышал, как рыдает от горя женщина. И вспомнил, что на деле во всех мирах нет звука печальнее.

Нечестно, что мы должны участвовать в войнах, которых даже не затевали, — в войнах, которые длятся так долго, что уже вовсе ничего не значат.

Мы спешим к своей смерти. Мы спешим сражаться рядом с древними врагами. Спешим, как само прошлое к настоящему. И ради чего? Что ж, ради самого будущего.