Увечный бог. Том 2

В скромности его было не упрекнуть. Замыслив самоубийство, он призвал дракона.

Мир полон таких людей. В которых нет талантов, нет грации или красоты, нет храбрости и целеустремлённости. Мир полон таких людей. Которых никто не замечает. Которые живут... без свидетелей.

Вот вам урок: непробиваемых стен нет. И смерть стойкого духом ничем не отличается от смерти труса. Хотелось бы верить, что это не так и что дети могут играть, не волнуясь о будущем.

Такие мечты были мёдом на языке, дарили сладостное удовлетворение. У каждого в сердце наверняка есть подобные. Мечты о справедливости, о воздаянии, о расплате. И конечно же, горькое понимание, что мечты эти неосуществимы, что само мироздание готово встать у них на пути сокрушить и раздавить. Однако даже это понимание не могло отнять приятного ощущения надежды.

Мы все равно что ходячие мертвецы. Ходячие мертвецы такой боли не чувствуют. Они не несут на плечах груз тысячи вопросов — вопросов без ответов.

Какими бы рьяными  не были слушатели в первых рядах, когда огонь затухал и никто на них не смотрел, они куда-то прятались. Хотя, может, всем нам нужно время от времени залезать к себе в нору, чтобы передохнуть и не слышать ничьих голосов. Чтобы посидеть в тишине.

И посмотрите, что бывает с теми, у кого такой возможности нет, кто не может ни скрыться, ни отдохнуть, — посмотрите, как болезненно горят их глаза. Их жизнь превращается в пытку, а голос души — в один бесконечный вой.

Флакон никогда не верил речам и вообще способности кого-либо воодушевлять словом. Да, можно было жарко говорить о мечтах и желаниях, которые затем передавались разгорячённым шепотом, но в конечном счёте толпа расходилась, люди возвращались по домам и продолжали жить.

С каких пор человек соглашается жить ради простой истории, не важно, насколько душераздирающей или трагичной? И не важно, насколько глубоко она пробирает. Для нашего мира это слишком просто.

Увечный бог. Падший. Будь моя воля, я бы убил тебя голыми руками. Клянусь, я б убил всех жрецов, всех богов и всех, кто ходит по улицам с камнями. За шлюх и за то, что вы у них отобрали. И ещё за детей.

Есть тайна, о которой мало кто подозревает. В шлюшьем доме нет ничего более святого, чем любовь к детям. Всякая насмешка над этим сравни богохульству, ведь каждая шлюха помнит себя ребенком. Да, воспоминания может быть и печальными, и горькими но когда отдаешь себя, кроме них, у тебя ничего не остается. Так что они знают: Священна только невинность.

И больше ничего.

Разве не должен отец вставать на колени перед матерью в момент рождения? Не должен ли он преклониться перед силой, которой не обладает? Не должен ли он смотреть в глаза любимой и увидеть в них незнакомую, ужасную мощь — мощь которая не видит его, нет, но которая заглядывает в душу? Не должен ли мужчина ощутить себя посрамлённым?

Почему я считала, будто моя свобода чего-то стоит? Почему я вообразила, будто имею право выбирать свою судьбу или отрекаться от неё?

На колени встают только побежденные. Только рабы и те, кто отдают свою жизнь в чужие руки.

Однако теперь... я тоже встану на колени. Ради спасения своего народа — той горстки, что осталась.

Кто идёт в такую бойню по своей воле? Нет, тебя захватывает какая-то сила, превращая в марионетку. А ты смотришь на себя, идущего вперед, и не веришь своим глазам. Страха нет — вместо него пустота. Рев снаружи стихает, его перекрывает рев внутри: сердце, дыхание. В горле такая сухость, что мать родную убьешь за глоток воды. Хотя нет, конечно, не убьешь, ведь так нельзя, — и от этой мысли хочется смеяться. Но и смеяться тоже нельзя: если начнешь, то прекратить уже не сможешь.

Нет ничего более душераздирающего, чем смотреть на мертвого зверя, лишенного своей грозной силы и величия. А ещё ужаснее, когда зверь этот — такой же охотник, хищник, как и ты. Соперник. Ты убиваешь его не ради пропитания. Нет. Ты убиваешь его, потому что иначе он убьет тебя. Хищники бьются до последнего. Они не сдаются. Выследить. Загнать в угол. Увидеть оскал, услышать рёв, в котором смешивается ярость, страх и непокорность.

В каждое тяжёлое мгновение — а бывают ли мгновения не тяжелые? — мы упускаем возможность пожить в мире. какое спокойствие, когда перед смертью начинаешь всё осознавать. Вот только ты уже ничего не можешь сказать. Или предложить.

Ирония близкой смерти в том, что тебе вдруг открываются все истины, но поделать с ними ты уже ничего не можешь. Говорят, перед самой кончиной на тебя снисходит принятие, готовность покончить со всем, безразличие к горю оставшихся в живых.

Единственное достоинство людей, насколько понял Гу'Рулл, в том, что они всегда могут начать сначала, с обновлённым рвением и верой в светлое будущее, полностью наплевав на уроки прошлых неудач. Спору нет, в этой добродетели скрывалась огромная сила. Она зиждется на общей короткой памяти, но, как известно, чтобы повторять глупость, много труда не нужно.

Горький вкус древних сражений был по-прежнему свеж в памяти к'чейн че'малей. Им, в отличии от людей, переписывание истории было чуждо. Никаких мифов о прежней славе и доблести, которых не существовало. Прошлые злодеяния оставались столь же осуждаемыми, как и нынешние или грядущие. Однако в момент бойни это всё не важно. Никому нет дела, кто нанёс первый удар тысячелетия назад. Главное, кто в итоге нанесёт последний.

Всякая людская вера — лишь дым, иногда застилающий всё вокруг, а иногда издевательски прозрачный. И дым этот идёт, пока костёр не прогорит дотла, оставив после себя лишь золу.