Луна и грош

Хочу предупредить: рецензия будет скучной. Просто мне хочется выговориться: книга Моэма меня.. ранила.
Некоторые мои друзья, наверное, догадываются о моей эксцентричности. Но это эксцентричность творческого порядка, от избытка души и боли (простите за тавтологию), а не просто, как это часто бывает, от дури (хотя у меня её в избытке), или ради эпатажа.
Я очень люблю искусство. Для меня искусство — храм, а чтение или созерцание прекрасного, некий род молитвы.
И вот, Моэм, описал такого персонажа, художника, что у меня проявилось некоторое отвращение к искусству.
Больше того. В романе, гг говорит, что женщины считают убогими тех мужчин.. для кого любовь — превыше всего остального.

Понимаю, Моэм любит такие мрачные обобщения, особенно в сторону женщин, которые так не понравились и моему смуглому ангелу, а если учесть, что Моэм — гомосексуалист, то многое встаёт на места, особенно когда герой романа с грустной улыбкой говорит о том, что христианство заблуждалось, приписав женщинам — душу.
Я понимаю, что все женщины разные, но... быть может Моэм уловил некую нотку истины, в этому утверждении о том, что женщины считают убогими тех мужчин, для кого любовь — это всё?
Наверное, это не относится к моему смуглому ангелу. И всё же… эту мысль ведь можно подбросить, как шестипенсовую монетку, и она на миг затмит луну в небе. Вот что страшно.

И многие женщины, не веря в эту истину.. всё же поверят в неё как бы с «чёрного входа».
Т.е., это часто бывает, когда женщина, или мужчина, не важно, очень чуткие и чудесные, всё же до конца не верят в то, что человек может Любить превыше всего, не так как «принято», любить больше, чем положено любить на земле — Человеку, любя не себя в другом, как это часто бывает в жизни, или свою мечту о другом, а всецело растворяясь в любви к другому, забывая о себе.

Некий демон в человеке оглядывается на поступки и мысли любимого, которые рикошетом напоминают поступки других людей, не очень чистых, нравственно, и это смущает, и любовь распинается недоверием.
Иногда, неверие в любви, равно убийству человека. Беда в том, что человек, видимо, проклят бессмертием, по крайней мере на земле, и может умирать в любви — тысячи раз.
Это страшно, когда не верят в любовь твою.. если ты весь — любовь, и ты больше живёшь в любви, чем в жизни.
Чем то это похоже на суть творчества, о которой пишет Моэм. Быть может, это даже похоже на таинственный демонизм, в греческом смысле — даймонс, без которого не мыслимо, ни совершенное творчество, ни совершенная любовь.

Для чего мы творим? Для чего мы любим?
Был такой поэт — Джон Китс. Он написал прекрасную поэму — Эндимион, но тупая критика затравила его, и поэт умер: открылось кровотечение в лёгких.
Многие даже не понимают сути трагедии в этом. Потому что толком не понимают сути творчества.
Кто-то скажет, с умным видом: да плюнь ты на мнение других! Живи и твори!
Чудесный подход… но он совершенно детский. Точнее — он нормален на уровне повседневности, но не того, что выбивается за пределы нормы.

Есть разное творчество: милой певицы, модного писателя… которые лишь краешком души соприкоснулись с тайной творчества.
Они как раз могут закрыть глаза на критику, или романтически пострадать от мнения и глума толпы.
Моэм, как мне кажется, говорит о древнейшем демонизме творчества. Неком даже.. христианском демонизме творчества.
Китс — умер не просто из-за критики, раненого самолюбия и т.д.
Он всецело перелил свою обнажённую душу — в Слово. И это слово было — распято. Т.е. поток вечной красоты, пронизывающий века и природу, которая выбрала его своим проводником — словно оголённым проводом, как бы пресеклась на нём, точнее — на душах других, пошляков, и этот Ад Других, почувствовал Китс, но не эти пошляки, не замечающие, как в их сытых и пошлых душах, была распята красота и вечное её течение в природе — пресеклось, т.е. настал локальный конец света, который ощутила лишь душа Китса.

Но Моэм пишет о другом. Почти. Его роман — вымышленная биография Гогена. Как метко заметил мой нежный друг, с самым чудесным носиком на земле — это фактически биография души, не Гогена, но самого, Моэма.
Штука в том, что Моэм разлил свет своей души, на всех героев романа, а самому «Гогену», оставил лишь сгусток света, который может отравить.
Он создал демонический образ художника, отразившего суть самой души искусства. Может даже — суть жизни, и читатель в ужасе спрашивает себя: если вот Это, подлинный лик искусства и жизни — то к чёрту Такое искусство и Такую Жизнь, ибо они страшны, как смертный грех, и нужно бежать от них.

Беда в том, что многие читатели просто поделятся на два лагеря.
Одни, ужаснутся главному герою, и это будет локальный ужас, не затронувший сути искусства и жизни. Словно демонизм Моэма нас провёл, и чарами красоты, слов, увлёк нас с этой жуткой тропинки истины.
Другие — очаруются гг, как новым Прометеем от искусства, мучеником за красоту истины.
Как по мне — это два ложных пути, хоть и прелестных пути: просто мне всегда хочется дойти дальше положенного.

Так вот. Мне стала равно невыносима мысль Моэма о том, что для женщин — убогие те мужчины, для которых любовь, превыше всего, и сама демоническая и мерзкая сущность искусства, которая просияла в этом романе: фактически — тоталитарная сущность искусства и истины, пред которой почему-то принято почему-то — лакействовать, в ущерб Любви, словно есть на свете что-то выше любви.
Вот чем страшен и прекрасен этот роман: он доводит до солипсизма, саму идею творчества, и что ужасней всего, большинство читателей не увидят эти тайные тропки, которые, бесспорно, ощущал Моэм: многим захочется оправдать романтические и тоталитарные тропки искусства, распинающие — Любовь, словно есть что-то выше Любви.

Повторюсь: для меня, искусство — это храм и место, где обитает бог.
Что мне было делать? Я не хочу жить в мире, где такое искусство и где мужчины, или женщины, не важно, для кого любовь превыше всего, превыше жизни даже — убогие.
Как я уже говорил, я несколько эксцентричен.
Поэтому я захотел вызвать Моэма.. на дуэль. И это при моей любви к нему, да.

У меня есть травматический пистолет. Дочитав роман Моэма, я достал его с полочки и.. приставил к виску.
Нет, не Моэма. Точнее.. не только, Моэма.
Я же не идиот, что бы целиться в книгу, к тому же — из травмата, хотя у меня есть и боевой пистолет?
Поэтому, я подставил томик Моэма к своему виску, и… уже потом, к книге: к виску своему, приложил травмат.
Мой кот Барсик, словно милый хвостатый ангел, удивлённо смотрел на меня с полочки за люстрой.
Я однажды пообещал моему смуглому ангелу, после тяжёлой попытки суицида, когда я чудом выжил, что больше не буду умирать из-за него.
И вот тут такая оказия: сижу в спальне, на диване, с пистолетом у виска. Между нами — Моэм. Почти — космос, между нами. Между кем - нами? Между мной и пистолетом, или между мной и смуглым ангелом в Москве?

Мысленно подумал: вот лежу я в больнице, ко мне приехал смуглый ангел.

• Саша… дурачок ты мой, ты же обещал!!
• Любимая… я нечаянно. Я с Моэмом стрелялся.
• Из-за меня?
• Да… я больше не буду. Прости.

  Мне стыдно об этом писать… но я — чуточку струсил. Роман небольшой, 200 стр. А что, если даже из травмата, пробьёт? Или руку мне сломает, отдачей? Или Барсика, зацепит у люстры?

И вдруг стало ещё стыдней. Роман Достоевского - толстый. А с романом Моэма, ещё толще. Уж слишком безопасно. Всё равно что приехать на дуэль и стрелять в удивлённого Пушкина, из броневика.
Мысленно убрал роман Моэма, остался (мысленно) роман Идиот.
Вслух прошептал: Идиот..
Барсик, отозвался робким мяуканием из-за люстры, словно я позвал его. Люстра мяукнула..
Так вот и кончилась моя дуэль. Никто не выстрелил, но Моэм меня ранил.
А может мне было просто жалко повредить книгу. Себя не жалко, а жалко книгу..

Мне понравилось, что Моэм построил своей роман по законам витражей в храме.
Образ главного героя — чуточку затемнён, но зато незримым солнцем освещены те, кто был близок к нашему герою, и это почти евангельский свет.
Моэм играет на зеркалах, как Шопен. Хотя.. каждая женщина у зеркала — чуточку Шопен.
Это именно игра не на контрастах, а на зеркалах, как сути жизни.
В начале романа, рассказчик пишет, что сын Стрикленда (наш герой, Гоген), священник, написал его биографию, где вывел его чуть ли не святым.
И это была ложь перед правдой.

Другой биограф, некий психолог, со сладострастием маньяка выискивал лишь мрачные и девиальные стороны души нашего героя, смакуя их.
Это тоже, ложь перед правдой. Все мы знаем, что можно правду повернуть так… что она останется правдой, но будет — уродом, правдой-калекой.
Мы часто, бессознательно любим это делать, потакая своим демонам: обидам, сомнениям, гордыне, недоверию, «мужскому» или «женскому».
Моэм словно хочет сказать: правды, как таковой, в мире нет. Всё зависит от ракурса. От вашей открытости миру и красоте, боли.
И начинается роман, где рассказчик описывает «Гогена», каким он его знал, описывает его через встречи с другими.

Мне понравилось, как Моэм зазеркалил две фамилии. Собственно — Стрикленда (Гогена), и его друга — милого недотёпу-художника — Стрёва.
В образе Стрикленда, нежно слились и Гоген и Ван Гог, словно они были единым целым, по недоразумению оказавшихся в разных телах.

Так иногда бывает, правда, мой смуглый ангел?
Но одновременно, невесомый, витражный солнечный зайчик Ван Гога, лёг и на образ милого недотёпы-художника — Стрёва. Раненый солнечный зайчик.
Мне кажется, под этим дивным образом, Моэм вывел — жизнь. Эдакий грустный арлекин, добрый, над которым смеются, но который по сути — ангел.

Итак, что мы имеем в истоке? Тут биографии Гогена и Стрикленда, сходны: жил себе скучный маклер, с хорошенькой женой и двумя детьми, и в один прекрасный день.. бросил всё и уехал в Париж: пробудилась жажда творчества.
Тут мне пришла в голову интересная мысль: быть может существуют судьбы, которые вмещают в себя как бы две или три жизни. Как кокон. Человек как бы живёт внахлёст своего бессмертия. Это редко бывает, чаще — у поэтов, или у тех, кто безумно влюблён.
Чаще бывают надежды внахлёст: Гогену с детства снился чудесный остров, по сути — рай, но его жизнь пошла по запасному пути, где он не встретился бы со своими снами, с Раем.

А это чуточку смерть души. Беда в том, что в нашем моральном обществе, все видят смерть тела, боль тела, но не видят боль и смерть души: в этом и уродство морали: мораль видит лишь то, чего может коснуться, как чудовище в сказке, с глазами на ослепших ладонях.

Многие читатели романа, разделились на два лагеря, и что забавно..  жена Стрикленда, побывала в обоих лагерях.
Она сначала думала, что муж убежал в Париж, с какой нибудь ш… девушкой. Молодой.
Это ведь логично? Она страдала, плакала.. писала мужу, чтобы он вернулся. Она всё простит.
Но когда узнала.. что Стрикленд уехал не из-за женщины, а ради искусства — в ней что-то оборвалось: любовь к мужу умерла, разом.
Многие читатели искренне спорят: ах, как это романтично! Не из-за женщины.. не разврат, а за чистой, как путеводная звезда, идеей Красоты, истины, ушёл Стрикленд от жены и.. детей.
М-да, романтика.

У меня есть подруга, от которой муж ушёл… к мужчине.
Было забавно слушать обсуждение подруг: ну он же не к женщине ушёл! Радуйся! Может дурью мается? Вернётся..
Тут женское самолюбие, мучительно и крылато раздваивается.
Она даже попыталась, в попытке его удержать.. пожить вместе. Втроём.
Получился ад. Подруга поняла.. что она как запасное колесо. На лодке, плывущей по Миссисипи.

Тут уже не просто соперничество с другой женщиной, вы вдруг, как женщина, оказываетесь сведены к нулю. А это похоже на смерть.
Да, страдает наше самолюбие, когда от нас уходят к другой, которая лучше нас.. моложе.
Но не всё ли равно, к кому уходят? Люди обычно не задумываются, что разврат может быть не только в мире «плоти», но и в мире души.
Может потому.. что тело, это тоже — душа?

Представьте ситуацию. Вас изнасиловали в ночном парке. Не хмурьтесь. Давайте так: меня, изнасиловали в парке. Вы в шоке, то есть — я, в шоке. Я — мучаюсь, мне тошно жить и тошно посмотреть на себя в зеркало.
Если бы мне сказали, что меня изнасиловал некий гениальный писатель, или нечто прекрасное, мне было бы легче? Нет.
Но если.. вы бы узнали, что вас изнасиловал тот, с кем вы расстались давно, кого безумно любите и от кого готовы перенести любую боль и даже пытки!?

Давайте сознаемся: у многих, в такой ситуации, сместятся акценты боли и трагедии, в сторону любви. Любовь безумна..
Если бы меня в Московском парке, изнасиловал мой смуглый ангел..
Я был бы только рад. Пусть хоть каждую ночь насилует! Я бы специально за этим прилетал в Москву!
Разговор в самолёте. Старушка спрашивает:

- Молодой человек, у вас такая счастливая и загадочная улыбка. Вы летите к любимой?

• Как вам сказать… лечу прогуляться в ночном парке. В одиночестве.
• С розой? Вы странный. А зачем, можно узнать?
• Это сложно объяснить. Да и вы можете испугаться.

  К чему я это?

Мы как-то не задумываемся, что многие душевные качества Толстого, по отношению к его жене, или Есенина, по отношению к женщинам, это не просто раздутое эго, а именно инвалидность души, которую преступно обожествлять, в той же мере, (оправдывая: ну он же гений! Он мученик истины!! Красоты!) как преступно не замечать гениальность сердца, какой-нибудь прачки, или простой старушки, даже не слыхавшей о Толстом, но в душе которой, нравственного света — больше, чем в Толстом, просто он нам не виден.
Нам просто не видно, мученичество любви или сердца, «простых» людей, мученичество совести, чуткости, эмпатии и т.д.
Мы развращены истиной и моралью.

Давайте честно: это попросту пошло и мерзко, лакействовать перед «стилем» и формой, как перед нарядами с кружевами и бусами, которым поклоняются дикари и не только: пошло, ставить прелесть литературной формы, выше нравственно-прекрасных порывов и подвигов обычного сердца, например, старушки, или влюблённой женщины, в муках любви, лишь потому, что литературная форма — «прелестней» и ярче бросается в глаза, и её можно «потрогать», как раны Христа — трогает Фома.

Если развить мысль, заложенную Моэмом в романе, что личность автора — это равноправная часть его творчества, которую нельзя делить или скрывать, то можно прийти к следующей парадоксальной на первый взгляд истине — если под нужным углом посмотреть: пошлость Толстого, или Гогена, в обращении с женой, или с женщинами, такой же грустный вид инвалидности, как порой у хорошего человека, пишущего плохие стихи.

Понятное дело, что можно по разному сделать больно женщине — как Есенин, или как условный алкоголик и пошляк — Валера, и есть разные плохие стихи или банальные картины, как у друга Стрикленда — Стрёва, и всё же есть тот вид нравственной и горней инвалидности, когда и за плохими стихами и картинами и поступками пошлыми и мерзкими — всё же угадываются как бы поломанные крылья, огромные крылья души, которые волочит за собой душа, словно изорванный парашют, под глумление и крики толпы.

Меня коробило, как Моэм чудесно выводил образ Стрикленда (Гогена), как эдакую инфернальную и холодную машину по созданию красоты: ей плевать на людей, на любовь.. плевать на детей и жену, буквально, словно они умерли.
И вот, уже в Париже, этот Стрикленд, больной, умирающий, попадает в дом милого недотёпы художника Стрёва, и его чудесной жены.
За ним ухаживают… спасают от смерти. И чем он платит им? Разбивает брак, уводит жену Стрёва, на которую ему плевать.

Тут начинается достоевщинка, а-ля Настасья Филипповна.
Жена Стрёва, чуть ли не молит его, чтобы он не впускал Стрикленда к ним.
Она его ненавидит, он унижает её мужа. Но Стрикленд — гений, и Стрёв, как ангел, должен ему помочь.
Он.. ломает свою жену, напоминая ей, что ей однажды помогли тоже.
Когда то, её обесчестил подонок и Стрёв подобрал её, беременную, униженную, и женился.
(Тут Моэм делает интересный перевёртыш: ад ссоры между Стриклендом (Гогеном) и Стрёвом, у которого первый, увёл жену, это фактически отражённая в дивном кривом зеркале история Гогена и Ван Гога, у которого Гоген, тоже увёл падшую женщину).

Я не хочу говорить об израненной гордости девушки, жены. Для меня это как игры зверей. Если любишь — для тебя просто нет таких понятий-уродов, как гордыня, сомнение, самость.
Беда в том, что мы просто боимся любить: ведь по сути, в настоящей любви, человек получает опыт загробной жизни, ибо чуточку умирает для себя, живёт дальше себя.

Кто хоть раз любил, тот знает это. Потому то любовь так экзистенциально страшна и сравнима с муками поэтов и писателей, когда они умирали, от этих мук.. и толпа одинаково не понимала и не понимает: и чего он повесился? Чего он застрелился? Вены вскрыл из-за любви? Чудак.. столько женщин в мире!
Всё равно что сказать христианину, в эпоху гонений, когда рушатся храмы: ну что ты переживаешь? Есть много других уютных и сытеньких религий.
Безумно звучит? Почему то в отношении любви, большинство думают именно так.

Почему жена Стрёва ушла за Стриклендом?
Тут интересный детектив, и читателям будет интересно самим докопаться до сути.
И Моэм, как бесёнок, подбрасывает разные «причины». Но часто выдаёт себя, когда пишет, как жена Стрёва безумно любила Стрикленда (тут тема зеркальности имён, цветёт во всей красе, ибо по сути, это метание отражения, между жизнью и творчеством, между душой и телом. А по сути — это изнасилование жизни, творчеством, а точнее — истиной), хотя это просто догадки рассказчика.

Это был акт её суицида — уход от мужа. Тёмные крылья её изувеченной души, годами сдержанный крик, она протянула тому — кто считает её — за Ничто.
Есть мужчина и женщины, с милыми (а порой и не очень милыми) отклонениями в сексе, некая игра: любят, когда их унижают, в момент секса, душат, называют разными словами.. смешивая с дерьмом.

Моэм показал совершенный солипсизм этих милых девиаций, когда женщина сталкивается с тем, для кого она, реально — ничто, ноль, а значит и сам мужчина, нечто в нём — Ничто, а это уже глубинное томление не столько женщины, сколько души: секс с ничто, со смертью, с нечто бесчеловечным и дочеловечным, — с демоническим.
Мы сами не замечаем, как любим порой — пустоту, отдаёмся пустоте, в себе ли, или в мире, в другом человеке.

Меня сильно коробил в этом плане один момент, сквозной, в романе.
Когда Стрикленд смертельно заболел, его ангел хранитель (которого он изнасилует,  метафизически), а по сути — жизнь, милая и нелепая, так вот, его друг — Стрёв, желая его спасти и перетащить к себе, ломает жену свою, на которую молится буквально, и для кого она, обычная простушечка — богиня, он говорит ей, уламывая её, что бы приютить чудовище-Стрикленда: он же гений! Много ли я значу, по сравнению с ним?

Мне безумно грустно, что наше понимании искусства, словно бы закоснело на уровне пещерного века.
Мы почему то искренне корчимся в нравственном рабстве, преклоняясь перед гениями, Поэтами, словно это высший сорт людей, а есть — низший, и что прощается Серёженьке Есенину, в его обращении с женщинами, то не прощается, условному Валере.
Ну как же… он поэт, гений, он так страдает.

Тут нужно пояснить: мне часто сложно изъясняться в трёх измерениях. Больно даже.
Когда Пушкин писал Вяземскому, о том, что толпа читает дневники недавно умершего Байрона, и злорадно торжествует, смакуя его разврат и мерзость, Пушкин пишет: врёте, подлецы.. он иначе мерзок и тёмен, чем вы! (о толпе).
И он прав. Слишком разное «атмосферное давление души», как на дне океана или на иной планете, давит на сердце поэтов или художников, всё же выделяя их среди других.
И порой тьма, грехи поэтов, это лишь христианство жизни: они — суть отражение грехов мира, которые берёт на себя поэт и перебарывает их, выплавляя в их огне и аде — красоту и свет, который ведёт человека к Богу и Небесному.

Но тут нужно как в машине, переключать измерения, как передачу, когда оперируешь такими истинами.
Многие из нас мило готовы оправдать чудесного поэта или актёра, гения.. когда он что-то совершит.
Но у нас часто не достаёт хвороста эмпатии: мы не ощущаем в полной мере боль, которую они причиняют другим.
Если бы чудесный актёр, или художник… убил самого родного нам человека, напившись. Мы бы так же легко его оправдали, как в нашем «суде» со стороны? Мы бы послали и его, и его «талант» — к чёрту.

Скажите честно, вы же слышали чудесную мысль: творчество и жизнь художника, это разные вещи!
Тут мне тоже тесно и больно говорить в трёх измерениях.
У меня была подруга, которая искренне возненавидела чудесного писателя Ивана Шмелёва, за его заигрывания с фашистами.
Это не честно и пошло, однобоко.
С другой стороны, всё оправдывать, тоже не хорошо.
Если бы вы узнали, что Джейн Остин, любила душить кошек по ночам, вы бы так же любили её?
А если бы Гитлер, написал чудесные картины, которые были бы прекрасней работ Рембрандта и Рафаэля?
Вам нужна была бы… такая красота?

Если вы смотрите на луну, вы можете не заметить шесть пенсов на тропинке. Если смотреть на шесть пенсов — можно не заметить луну. Вечный конфликт между небесным и земным.
Нужна ли нам красота и истина, которая добывается кровью? Не своей — чужой?
Не надоели ли нам некоторые «избранные» и демократические страны, которые ради своей высшей цели и истины, идут по головам и костям, и.. в итоге получается свет, смешанный с кровью?
К чёрту такую «цивилизованность». В этом смысле бегство Гогена на Таити — это бегство от людей, от Человека, и чудовищных истин цивилизации и морали.

Но я хочу сказать о другом, в конце рецензии: мы как-то преступно не замечаем, что жизнь — много шире, чем нам кажется, и что творчество, много глубже и мистичней, чем мы привыкли думать: это не просто услада и развлечение для сытой души.
Не хочу сейчас говорить о том, что есть гигантская разница, между писателем и беллетристом, между Художником и тем, кто просто что-то пишет, печатает, что-то милое или прелестное.
Поэт и художник, — это оголённый провод, между богом и тьмой. Его судьба всегда, так или иначе, распята над тьмой, жизнью, истекая светом и красотой, как кровью.

Я о другом: мы преступно не замечаем, в своём раболепии, что гений и талант, понятия более живые и глубокие, чем кажется.
Мы не замечаем, что рядом с нами, есть гении и таланты, которые просияли в дружбе,материнстве, в любви, в чуткости, в сострадании, в сокровенном понимании искусства, или таинственном и звёздном понимании животных милых и общения с ними.

Человек может написать 100 книг, и не быть Художником и писателем, поэтом, в полном смысле, не имея в душе — света сострадания и некого горнего света, а может быть иначе: простой пекарь, или дворник, с которым, как ангел бездомный, тёмным утром ходит рыжая собачка, может быть по кинетической инерции света и творчества, равен — Петрарке, Рафаэлю, Платонову, Гогену.

Мы преступно привыкли думать, что творчество, это что-то на бумаге, на холсте… а между тем, всё искусство, есть лишь бренная и серая куколка, для рождения подлинного искусства: жизни и любви, сострадания: молитва инока в пещере, мистически может пронзить природу и помочь многим.
Чудесно написанный стих, может заронить свет в душах многих.
Чуткость людская, гениальность эмпатии, или музыкальность иной нашей мысли, может пронзить глубины мира и коснуться незримо, многих людей, в разных веках: мы просто не видим этого.

Правда, мой смуглый ангел? Мне порой так безумно грустно, что человечество не знает о твоём гении нежности и чуткости, о твоём гениальном носике. Это как скрывать от человечества, неизвестный шедевр Уотерхауса, или пропавшую поэму Перси Шелли (кстати, мне ещё нужно подумать, почему, в начале романа, Моэм упомянул два раза, Перси Шелли, а потом… и это не заметят большинство читателей. Ну ладно, почти все: он вывел жену Стрикленда, рождённую в Индии, у англичанина-посла, как эховый образ Джейн Уильямс.

О ней не слышал никто, это понятно. Просто это последняя платоническая любовь Перси Шелли. Женатая женщина, с детьми… которая любила Перси Шелли, как и он её — платонически: они мысленно не раз убегали… уплывали в Индию, на Таити духа, особенно, когда по вечерам плыли в лодке, а голова Шелли покоилась на смуглых коленях Джейн, и она пела ему индийские песни, исцеляя его от чудовищных головных болей.
Перси Шелли утонул в море с её мужем).

Моэм описывает в романе много людей, в каждом из которых, живёт некий гений: сострадания и любви… понимания. Главный герой этого не видел, даже в своём чудесном смуглом ангеле — таитяночке, искренне думая, что творчество — это высшая реальность и цель.
Мне ближе в этом плане Артюр Рембо. В 17 лет, создав свои шедевры, он бросил стихи, творчество.. как бабочка — ненужную и серую куколку, разорвав её, как смирительную рубашку, и отправился — жить. В Африку. Ибо жизнь и любовь — это высшее творчество.
Не так ли, мой смуглый ангел?

p.s. Просматривая картины Гогена… я в них с изумлением увидел моего смуглого московского ангела.
Понимаю, картины Гогена — необычны, и большинство девушек, перекрестились бы, если бы им сделали такой комплимент: я видел вас на картинах Гогена. Если честно, это звучит как.. угроза.
И всё же, я увидел. Я где-то уже говорил, что мой смуглый ангел, чуточку похож, не то на аргентиночку, не то на очаровательную таитяночку.
В первый раз я поразился, когда увидел моего смуглого ангела, на картине Уотерхауса — Северный ветер.

И вот теперь.. на картине Гогена. Словно все века, воспевают и предчувствуют красоту моего смуглого ангела.
Я узнал смуглого ангела, по спине. Точнее.. по милым бёдрам.
Главное.. не отвлекаться на руку. На руку-крабика! У смуглого ангела, самые прекрасные руки на свете.
Это не рука.. а шесть пенсов. После того как цыганский табор проехал по нему. А бёдра — луна. Самая прекрасная в мире луна. Луна.. похожая на мою судьбу.
Твои роскошные бёдра, смуглый ангел, похожи на мою судьбу и душу.
Когда в ванне, принимая душ, ты гладишь их, о моя московская таитяночка, иногда.. думай обо мне, с нежной улыбкой.

Мною много прочитано у Моэма, и все равно есть на что обратить внимание. Этим романом Моэм меня не удивил, но и не оставил равнодушной. Иногда мне кажется, что писатель был "женоненавистником", таким я его вижу, читая романы,в которых женские героини такие, как Китти из "Узорного покрова". "Дура ты, дура"
Не своё ли отношение к женщинам выразил писатель словами Чарли

Даже если эти слова и не отражают отношения Моэма к женщинам, Уолтер, сказавший их, мне очень импонирует в противовес его сопернику, любовнику его жены, Чарли.
Его погружение в работу в китайском районе, где холера носила характер эпидемии, было спасением для него самого. Этот умный, интересный человек не был понят молодой женой, нелюбим ее с самого начпла в браке, и только в милосердии и смертельном самопожертвования он нашёл покой.
Замечательно в романе и взросление главной героини. Моэм вывел ее на путь покаяния перед мужем, изменения самой себя, на осознание своих ошибок и "исцеления" от страстной любви. Через чужие боль и страдания она поменялась внутренне, что не может не радовать. Автор подчёркивает это в конце романа

Интересно было читать об англичанах в Китае, которому тут не очень много уделено, но, тем не менее.
В целом книга может быть рекомендована как знакомство с творчеством Моэма-прозаика, так и продолжение чтения его книг, ведь он заслуживает внимание, в его книгах всегда можно подчеркнуть житейской мудрости - жизненного опыта у него не занимать.

Научите же меня кто-нибудь понимать в живописи! Дайте совет, как проникнуться красотой импрессионизма. Как отличить глупую мазню от истинного шедевра? Научите чувствовать! Почему при просмотре картин Гогена у меня не всколыхнется ни одна, даже самая жалкая эмоция? Полный ноль, тишина...

Нет, не получается у меня портрет художника, не смог проникнуть я в сущность его, остался он для меня загадкой - так сокрушается Уильям Сомерсет Моэм в своей книге "Луна и грош", где вольно преподносит биографию известного художника-импрессиониста Поля Гогена, именуя его в романе Чарлзом Стриклендом. Что же двигало этим гением, вопрошает автор, какие силы его подтолкнули к тому, чтобы перечеркнуть всю предыдущую спокойную жизнь сорокалетнего брокера, и заставили устремиться к непонятной цели, бросив семью, комфорт, привычный образ жизни, и заменить всё это жалким нищенским существованием и одиночеством. Для друзей чудак, для собственной семьи - чудовище, одним словом - пропащий человек. В 40 лет художниками не становятся, это, батенька, блажь. Но в один день все окажутся не правы, а он один прав. Его признают гением и будут раскупать картины по баснословным ценам. Правда он до того дня уже не доживет.

И как отличить гения от обычного человека? Как разглядеть во внешней посредственности удивительный, божественный дар, скрытый где-то в глубинах человеческой души. Как не упустить эту счастливую возможность общения с земным творцом, чтобы потом не кусать себе локти от досады всю оставшуюся жизнь, кто из меркантильных целей, а кто сокрушаясь на свою духовную слепоту.

Красота, она же Правда, двигала Стриклендом, и больше ничего ему не нужно было. Ни Любовь, ни Дружба, а лишь счастье от Работы над Прекрасным, познание тайн Природы, Бытия, попытка прикосновения к ним. Это его стихия, которой он отдался полностью в уже зрелом возрасте. Но здесь встаёт резонный вопрос - а до этого в своей жизни Стрикленд ничем подобным не мучился? Он никогда не хотел приобщиться к этим тайнам раньше? Как уверяет Моэм - нет, Чарлз (он же Гоген) никак не проявлял чувства прекрасного все эти долгие годы. Всё это произошло как-то вдруг. Как-то вдруг он порывает со всеми прошлыми связями, переезжает в незнакомый город и начинает всё с чистого листа. Что ж, Моэм решил переиначить биографию своего героя, и столкнулся с трудной загадкой, которую сам себе задал, и которую, кажется, так и не разрешил. Какой бес вдруг всколыхнул степенного семьянина, какая болезнь поразила простого брокера, что он неожиданно схватился за кисть и краски и больше уже не представлял себе жизни без них. Возможно, писатель не хотел себя удерживать в рамках конкретных фактов из жизни конкретного Гогена и писал о непризнанном гении вообще. Но в реальной биографии художника всё более логично и реалистично, честное слово.

А всё-таки я не оставляю надежды когда-нибудь научиться понимать картины, которые уже не «реализм». Уверен, что однажды я смогу увидеть в "кособоких апельсинах" что-то большее, чем неважную технику живописца. И тогда я смогу ловить такой же кайф и купаться в том же море удовольствия, что и Моэм.

Повторное знакомство с Моэмом состоялось! Когда-то он мне очень нравился, но потом я стала находить его банальным и перестала читать, и вот теперь, спустя много лет вернулась. Это был неплохой опыт. Интересно, что я перечитала то же самое произведение, которое когда-то стало моим первым у этого автора – «Луна и грош». Даже не знаю, что я могла понять в этой книге в 15 лет. Нет, что-то я поняла и прекрасно помню – мне понравилось, но несомненно, что тогда я читала совсем другую книгу, вернее мои глаза рисовали ее другой, полуиллюзорной. Книгой из какого-то непонятного мне мира. Как девочка в 15 лет может воспринять драму мужчины, который в 40 лет бросает в буквальном смысле все, чтобы стать художником? Хотя, пожалуй, в 15 лет это может показаться вполне нормальным, ведь трудно представить себе значимость такого поступка, когда твой жизненный путь еще не начался и все, если можно так выразиться, социальные накопления – это какая-то абстракция, также как и стезя чистого творчества, на которую вступил Чарльз Стрикланд.

Теперь же, когда багаж собственного опыта уже так весом, что приходится сбрасывать с жизненной телеги то один, то другой тюк, чтобы она хоть как-то двигалась дальше, поступок Стрикланда вызывает восхищение, смешанное с ужасом. Вот представьте: жил-был простой биржевой брокер, как все считали, абсолютно приземленный мужлан (да, собственно, он таким и остался до конца за исключением одного пункта – творчества), звезд с неба не хватал, но имел приличную квартирку, очаровательную жену, двух прелестных детей и устоявшееся положение в обществе, весьма недурственное. И вот этот самый брокер без всяких предварительных метаний и коллизий вдруг оказывается в Париже: полуголодный, несвежий, но бодрый и «со взором горящим» (что пристало больше «юношам бледным») он берет уроки живописи и думает создать что-то значительное. Абсурд? Полнейший. Любой здравомыслящий человек скажет, что мужик впал в детство. У него просто кризис среднего возраста!

Но в том то и дело, что пути творчества трудно постижимы для «здравомыслящих» людей, а такой резкий поворот тем более. Моэм берет в своем романе самый крайний случай, когда на одной чаше весов лежит абсолютная, уже всеми признанная гениальность, а на другой – парадоксальная личность художника, в которую просто невозможно поверить. Рассказчик (повествование ведется от первого лица) сам постоянно сомневается в том, о чем он пишет, он смотрит и не понимает, что делать с этим «сатиром», этим «чудовищем», в котором он разыскивает и не находит хоть что-то человеческое. Это какой-то монолит бесчувственности, это маньяк, страдающий моно манией, но в то же время, автор достаточно чуток, чтобы не замечать мощную энергию, излучаемую Стрикландом. И мнится, что именно этот «сатиризм», эта первобытность и дают Стрикланду и его своеобразное видение мира, и волю к реализации.

По сути, получается, что творец только тогда видит мир по-настоящему, когда ему удается выйти за его пределы. Гениальность – это вызов тому, что называется общечеловеческим ценностям. Для Стрикланда не существует ничего кроме него самого и тех образов, которые он пытается ухватить, вытащить из невидимого и воплотить на холсте. Все остальное – несущественно. И Моэм до самого конца не перестает решать вопрос, оправдана ли такая жизнь, какую прожил Стрикланд, имел ли он право на это пренебрежительное отношение к тому, что его окружает, стоят ли результаты тех жертв, и вообще о каких результатах идет речь. Что является наградой для художника, который при жизни не продал ни одного своего произведения? Или ему не нужны награды? Но он же человек... Или нет? Или простые человеческие резоны неуместны там, где идет общение чуткой души художника (в случае со Стрикландом только в этом и приобретающей чуткость) с ускользающей сущностью вещей? Наверное, только сам этот процесс улавливания и важен для гения, и счастлив тот, кто сумел реализовать хоть йоту из того, что просилось на свет.

Спасибо Моэму за его тонкость и внимательность, за желание увидеть феномен со всех сторон и понять, что же движет творцом, подобным Стрикланду. Автор много раз подчеркивает, что хотя он сам человек творческий, но у него все по-другому, он в нашем с вами мире, хотя иногда и отстраняется, и все же к концу романа он примиряется со своим героем (или с его прототипом, которым считали Гогена), потому что тот находится по другую сторону невидимой стены. От этой стены отскакивают все наши неуместные мнения. Гений – другой, и этим все сказано.

"Узорный покров" - это роман английского писателя Сомерсета Моэма, опубликованный в 1925 году. Это история о том, как девушка из семьи, где любовь и отношения меряются статусами и званиями, получила горький урок жизни. Китти Фейн, главная героиня романа, выходит замуж за молодого бактериолога Уолтера Фейна, не любя его и не уважая его профессию. Она считает его скучным и незначительным, и вскоре начинает изменять ему с богатым и влиятельным чиновником Чарльзом Таунсендом. Когда Уолтер узнает об этом, он решает отомстить Китти и отправляет с ней в отдаленный китайский городок, где бушует эпидемия холеры. Там Китти сталкивается с трудностями и опасностями, а также с новыми людьми и чувствами. Она понимает, что ошиблась в своем выборе, что Уолтер - человек с большой душой и благородным сердцем, а Чарльз - трус и эгоист. Она также обретает новый смысл жизни в помощи больным и нуждающимся. Но ее позднее раскаяние не может изменить трагического финала.

Роман Моэма - это не только захватывающая история любви, но и глубокое психологическое исследование человеческой природы. Автор показывает, как разные потребности, эмоции и ценности определяют поведение героев, как они меняются под влиянием обстоятельств, как они сталкиваются с выбором между добром и злом. Писатель затрагивает такие темы, как колониализм, расизм, религия, медицина и культура. Автор пишет простым и ясным языком, не утрачивая при этом поэтичности и выразительности. Его описания китайского пейзажа и быта создают живую картину времени и места действия.

Я не могу сказать, что книга произвела на меня сильное впечатление. Я не симпатизировала главной героине, которая казалась мне эгоистичной и легкомысленной. Мне показалось, что автор не до конца раскрыл характеры своих героев, оставив много вопросов без ответов. Мне также не понравился конец книги, который был слишком открытым и неопределенным.

В целом, я думаю, что книга "Узорный покров" - это достойный образец английской классики, который стоит прочитать. Она представляет интерес с точки зрения истории, культуры и психологии. Однако, я не рекомендую эту книгу тем, кто ищет легкого и веселого чтения, или тем, кто хочет почувствовать сильные эмоции и пережить вместе с героями все перипетии их жизненного пути.

С. Моэм всегда поражал меня своим языком, в таком слоге можно утонуть, а в изящных предложениях захлебнуться. Но другое дело с самим сюжетом, ни "Театр", ни "Бремя страстей человеческих" (рецензия) не зацепили меня героями или событиями.
Другое дело "Узорный покров", пусть книга сравнительно мала, пусть главная героиня не вызывает сочувствия, но я поверила в то, что читала. Это действительно история о жизни, о нитях, из которых эта жизнь состоит, во многом о наивности, во многом о печали, но все же история живая и понятная, красивая в своем трагизме. Герои с яркими характерами, интересными мыслями и судьбами.
Нужно сказать, что автор сам проспойлерил свою книгу во введении, поэтому если ничего не хотите знать о сюжете, читайте вступление уже после самой истории. Конечно, Моэм не расскажет Вам финал, но все же.

Если читать произведения Моэма в хронологическом порядке, сразу же становится очевидно, насколько прекрасно написана книга "Бремя страстей человеческий". "Луна и грош" выходит через 4 года после. Моэм уже не тот автор сентиментальных историй для женщин, каким он, к моему удивлению, предстал в ранних романах вроде "Карусели" или "Героя". История "Луны и гроша" - гармонична и раскрывает интересный мотив, который будет встречаться и в дальнейшем его творчестве - судьба человека искусства, его освобождение от тяготевшего бремени. Чарльз Стрикленд, грубый и недалекий биржевой маклер, который в 40 лет внезапно бросает жену и детей, осознает, что в его груди пылает огонь, вызывающий безумную жажду. В нем есть скрытая сила гения, неистребимое желание рисовать, воплощать свое внутреннее ощущение на холсте. Все прелести благоустроенной жизни оказываются откинутыми ради того, что сильнее кровных уз и впитавшихся в кожу условностей.

Для описания этой истории Моэм выбирает самую удачную и подходящую форму - повествование от лица молодого писателя. Он собирает вместе факты о жизни Чарльза Стрикленда, с которым был знаком. Из этих отдельных историй встреч и впечатлений других людей о художнике складывается портрет - такой же грубый, но ошеломляющий и будоражащий. Как-то мне не очень хочется долго писать про центральную фигуру Стрикленда, ведь Моэм описал все довольно открыто и прямо. Задумываясь об этом явно неординарном герое, который даже на родном языке не мог выразить свои мысли четко, и описывая его, трудно не удариться в морализаторство и пошлейшие выводы, так что постараюсь этого избежать. Отмечу лучше афористичность текста при его лаконичности. В 300 страниц не таким уж мелким шрифтом Моэм вкладывает много цепких и точных фраз о любви, женском характере, человеческих взаимоотношениях. Почти 1000 существующих на момент написания этой рецензии цитат подтверждает мое наблюдение. В тексте не так много диалогов, как в "Маге" или в "Карусели", больше автора, движения и чувства легкости. Повторюсь снова, текст гармоничен в описании характеров, обстановки, в раскрытии фигуры повествователя.

В той или иной мере с этим альтер эго Моэма мы встречаемся во многих произведениях. Повествователь, в данном случае молодой писатель, жадный до новых характеров и встреч, в нужных местах оттеняет характер Стрикленда. Он принимает участие в его жизни, при всем интересе к фигуре художника сохраняя нейтральность и ироничный взгляд на все его окружающее. Его глазами мы видим эту историю, начавшуюся с салонной драмы ухода мужа из дома и закончившуюся развешанными в этом же салоне портретами любовниц мужа и картинами, выражающими счастье и обретенность рая, но не с официальной женой в душной сутолоке города. Мощная финальная сцена подводит итог под всей историей, снова отсылая читателя к названию - "Луна и грош", абстрактное и материальное. Вечное противостояние, каждый год отражающееся в литературе разных стран. И счастье, которое можно обрести, если отбросить все предрассудки и навязанное обществом представление о материальном счастье.

Сбрасывающий оковы прошлой жизни Стрикленд кажется ужасным, если представить себе, что с таким человеком пришлось бы иметь дело в живую. Ничто не способно достучаться до него и возвать к совести. Никакие приемы не действуют, порождая ощущение бессилия. Оно ощущалось, когда писатель пытался воспринять Стрикленда как часть общества, в которой он вращался, но его фигура так же далека от общества и светских условностей, как луна, светящая за окном, от меня.

Обретенная Стриклендом свобода, конечно, завораживает и даже чем-то пленяет. Описание туземного яркого острова, где художник встретил печальную смерть, не стирает ощущение, что он, как путешественник в пустыне, бессмысленно разрывавший песок, наконец-то докопался до источника воды. Так как Моэм не взялся за описание мироощущения Стрикленда изнутри (правильно сделав), нам остается только догадываться, что он чувствовал, как понял и как решился. Но это наталкивает и на мысль, вызывающую холодок по спине - ведь так и мы живем, не сразу же осознавая многое в себе самих. Как же тогда можно понять другого человека? И Моэм говорит, что никак. Бланш, Струве, миссис Стрикленд - все они жили, чтобы в один момент понять, что человек - существо непредсказуемое. До конца понять человека нельзя, он всегда может преподнести сюрприз.

И напоследок, наверное, следует коснуться темы про моэмовских женщин. В этой книге они все прекрасны - Бланш, миссис Стрикленд, Тиаре и туземка Ата. Портреты получились у Моэма замечательные: страстные, яркие, вызывающие эмоции сопереживания, удивления, презрения - все, что угодно, но равнодушными не остаться. Наверное, самое точное, что подметил Моэм и что ударило в цель - это замечание о том, что нет более жестокой женщины, чем та, что любима, но не любит. Интересна и его мысль о разнице в любви между полами - жадная и собственническая у женщин и с сохранением самодостаточности у мужчин.