Уроки горы Сен-Виктуар

Достаточная упоротость текста еще при чтении первой части заставила меня заинтересоваться автором. И полезла Настенька в интернеты, почитала она биографию автора, а в Википедии так и написано "родился в Третьем рейхе". В биографии ничего особо примечательного не нашла, ну, разве что кроме написания сценария к Городу ангелов. Да и то сомнительное достижение... Но, таки, молодец человек! Мало того, что еще при жизни продал свои черновики и дневники архивам за немальнькие тыщи евров, так еще и немалую часть того архива впихнул в свою тетралогию! Эх, а как все хорошо начиналось!

Дальше...

Начну по порядку и сама для себя пойму какую все же оценку я поставлю тетралогии.
"Медленное возвращение домой" встретило меня морем выразительных языковых средств, большей части которых я и названия-то не знаю, словно поцелуем гранитного булыжника в лоб. И узор того самого булыжника мерцая и переливаясь расцветает перед глазами.
Несмотря на излишество метафор и какую-то тяжесть языка, в "Возвращении" присутствует весьма занятный персонаж, автор его почему-то затем обзывает "человек со скрещенными руками". Наверное из-за чрезмерной созерцательности с одновременным погружением в себя. А еще там был котик!

Читать, про психа с трудностями мироощущения и цветовосприятия, который представляет себя кварцевой песчинкой и залежами известняка мезозойского года выпуска одновременно, было интересно. Вроде все шло хорошо, ничто не предвещало беды, но вдруг раз! Выбоина в асфальте - и Зоргер растекается по окружающим холмам и долинам, или погружается вглубь наслоений земной тверди.

История мееедленного возвращения на родину крайне страааанного человека была интересной, хотелось еще, про семью, ребенка, пресловутую родину Зоргера. Но не тут-то было! Автор вспомнил о себе любимом. И дальше мы читаем приукрашенную все теми же метафорами биографию герра Хандке.
"Учение горы Сен-Виктуар" - автор с мадамой в "идеальном пальто" лазает по своей излюбленной горе, попутно рассуждая ниочем и о художниках.
"Детская история" - автор рассказывает, как он дочу воспитывал, подразумевая под дочей опять же себя любимого. Все эти свасти, еврейские и католические школы как бэ намекают нам.
"По деревням" - а тут автор вспомнил о своей малой родине и дорогих "век бы их не видеть" родственничках.
Зоргер исчез бесследно, новый герой еще более мутный тип, а последняя часть вообще пьеса!
Теперь по оценкам-впечатлениям.
"Возвращение" - понравилось, но было тяжело прорываться через метафорические заскоки Зоргера. 4
"Учение" - бессмысленная и беспощадная хрень! 0
"История" - а, вот это мне очень понравилось, прям легко и интересно читалось! Психология взаимоотношений конкретного взрослого и ребенка, мужчины и дочери на протяжении 10 лет. Из всей тетралогии только это часть и советую читать. Ну, можно еще Зоргера ковырнуть, до первого заскока, посмотреть, насколько терпимо...
"Деревня" - вроде бы тема простого рабочего деревенского люда поднимается, но как-то топорно, да, еще и пьеса! Но тема мне понравилась, близка, сама родом из крестьян. 2
2,75 получилось, по традиции ДП округляем до 3.

Каждому овощу свое время

Русская пословица

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Медленное возвращение домой".
В настроении путешествия и одиночества.
Мне хотелось бы приехать в долину реки Ак-Коль, в сентябре, когда алтайская жара спала, но еще тепло; разбить палатку почти у подножия Софийского ледника, и знать, что вокруг на десятки километров - никого. Там есть холмы и текущая в холмах речушка, которая впадает в Ак-Коль, есть небольшой водопад, есть багряные сентябрьские кусты, голубое до прозрачности небо, белизна трех вершин - Брата, Ксении и Сестры, и тишина.
Вот там мне хотелось бы открыть первую книгу "Тетралогии" и погрузиться в плавность длинных строк. Там мой ландшафт слился бы с ландшафтом Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Учение горы Сен-Виктуар".
В настроении наслаждения творчеством.
Мне хотелось бы прилететь в Питер, вдохнуть его влажный воздух, пройти по улицам, которые не видела с детства, вспомнить, как это было - когда идешь еще по Ленинграду двенадцатилетней девочкой, зайти в Эрмитаж - и прямо, через лабиринт залов, в зал Поля Сезанна, и смотреть - "Даму в голубом" и "Курильщика", и "Натюрморт с драпировкой" и "Большую сосну близ Экса", а потом вернуться в гостиницу и читать вторую книгу "Тетралогии", и не будет мешать сухость ее строк и научность. Там мой Сезанн слился бы с Сезанном Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "Детскую историю".
В настроении свободы от детей.
Мне хотелось бы читать ее молодой и бездетной, чтобы непредвзято смотреть на главного героя, чтобы слышать его, чтобы видеть не только его недостатки, но и достоинства. Мне хотелось бы соглашаться с ним. Увидеть хорошего отца. Спокойно относиться к нарочитому обезличиванию ребенка. Не напоминать себе каждую секунду, что это живая девочка. И забыть об этом ударе, который так и стоит перед глазами - удар отцом беззащитного маленького существа. Вот тогда, в молодости и бездетности, отцовские чувства героя Хандке слились бы с моими будущими материнскими чувствами.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

Каждой книге - свое настроение.
Я знаю, в каком настроении мне хотелось бы прочитать "По деревням".
В настроении студенческого бунтарства.
Мне хотелось бы вернуться в девяностые, проглотить пьесу Хандке, возмутиться, прийти в восторг, подсунуть книгу своим подругам, обсудить, поспорить до хрипоты, ночью, забыв о том, что утром экзамен по древнерусской литературе, тут же попробовать сыграть отрывок, прочитать длиннющий монолог, запив его стопкой дешевой водки и закусив семечками, потому что больше ничего съестного у нас нет. И там, в общаге, мой юношеский протест слился бы с протестом Хандке.
И я была бы в книге, и книга была бы во мне.

А что получилось?
Получилось то, что я читала Хандке в настроении спешки и суеты, раздергивая себя между работой и дочкиной школой, между домашними делами и желанием хотя бы небольшого отдыха.
Слияния не случилось.
Хандке остался где-то там - в Питере детства, на Алтае счастливой зрелости, в студенческом мире, в свободе от обязательств.
Мне очень жаль.
Но каждой книге - свое настроение.

Кинематографичность этой книги отзывается в нарочитой образности его же (Хандке) фильма "Женщина-левша", словно снятого по мотивам разложенной здесь теории собирания и воссоздания безлюдных пейзажей и диалога с враждебной смертью в центре них от лица внутренней бури (либо опустошенности). Вырастающие из средоточия географического скитания женщины выплывают в сюжете во второй раз, выпадающие из кадра Бруно Ганц и Ангела Винклер иной раз не распознаются. Пограничность автора что в Filmverlag der Autoren, что среди Грасса и М.Вальзера поначалу вызывает уважение и даже не хватает краутрока, но громкое признание межкультурной значимости озадачивает. А так в принципе хорошая книга, но не очень все же книжная, больше для уязвленной впечатлительности плюс очень занудно.
P.S.
Произведение включено в том "Учение горы Сен-Виктуар" вместе с тремя продолжениями, так что все читатели этого издания (включая меня) изрядно прогадали.

Недели две тому назад начала читать Питера Хандке  «Уроки горы Сен-Виктуар», и постепенно оказалась на распутье: с одной стороны вроде бы хочется поближе познакомиться с кем-то из современных авторов, к которым меня - не знаю по какой причине - не тянет совершенно; а с другой, я лишний раз понимаю почему меня к ним не тянет.

И это не из упрощённой серии «нравится/не нравится» или «моё/не моё». Вам может не нравится арахисовое масло, намазанное на хлеб, но чтобы понять что оно из себя представляет, и какой имеет вкус, его нужно, как минимум, попробовать. Примерно так и с этой книгой Хандке.

Выбрала её, взяв по абонементу на Литрес, но фамилия самого писателя мне была уже знакома – она всплыла всвязи с присуждениемс Хандке Нобелевской премии по литературе в 2019 г. и, как сдедствие, разговоров о нём, как о писателе и человеке, его взглядах, и так далее. Хандке многие критиковали в частности за его политические взгляды, особенно в той их части, что имели отношение к войне в бывшей Югославии.

Не было никаких сомнений в том, что это тот, кто привык жить своей головой, не особо обращая внимание на то, что о нём думают другие, а лично меня это привлекает.И вот сижу с каким-то странным впечатлением. Нет, это конечно, не шедевр, но написана своеобразно. Не странно, а именно своеобразно, и в этом, наверное, есть свой плюс, так как понимаешь, то в твоих руках не чтиво для отключения мозгов, а нечто гораздо выше рангом (не зря всё-таки немцы были числе ведуших философов прошлых столетий). Но философии как таковой в этой книге мало, или почти что нет, да и, как мне кажется, она и написана не для этого. А для чего тогда? А вот не знаю.

Нобелевский комитет по литературе отметил его книги за язык – думаю, что не мене богатый и могучйий, - но конкретно в этой книге я особых языковых «па» не увидела. Он очень хорошо описывает, да – что есть, то есть. Вообще, наверное, то своеобразие о котором я упоминала выше, и заключается в том, что всё, что ты читаешь рассказано с точки хрения ОПИСАНИЯ, а не ПОВЕСТВОВАНИЯ.

Там есть и главный герой, но весь фокус в том, что в романе нет рассказа/повествования о том, как и что случается, происходит в его жизни, как истооии где есть своё начало и конец. Этой логической цепочки нет, но есть описания моментов из которых состоит или показана жизнь Зоргера, которые по замыслу автора, как бы высвечиваются карманным фонарём из темноты. И вот именно описание этих моментов Хандке очень удаётся, и больше частью это связано с природой.

Вообще, это наверое, такой калейлоскоп мелких событий, - по сути мало значащих и совсем не ярких - в жизни Зоргера, описание которых и соствляет основу книги. Но минус в том, что кроме этого ничего больше нет: ни динамики, ни развития сюжета, потому что и сюжета нет. Есть такое ощущение, что ты просто сидишь с лодке, и тебя медленно несёт в ней по тихой речке. Виды берега особой красотой не отличаются, ярких красок тоже, можно сказать нет, но зато всё тихо, медленно, спокойно...

И вот ещё что: Хандке в чём-то напоминает (не буду говорить, что подражает) Файлза (в редких диалогах, в своих аторских размышлениях) которого я закончила перед этим: так же много «заковырестости», которая по мнению читателя, наверняка должна иметь какой-то смысл, но в какой-то мемент понимаешь, что на самом деле там всё, как в том старом анекдоте, в котором врач-психиатр, после общение с пациенткой сказал ей: «Mадам, бывают сны, в которых банан - всего лишь банан». Это я к тому, что не всегда стоит забуриваться в роман, пытаясь отыскать Святой Грааль – всё может быть гораздо проще.

А не спеть ли мне песню, о любви...

Вот и Петер Хандке решил написать книгу о... о чем?
О чем-то геолого-географическом, решила я, начав читать первую часть тетралогии. И мне сразу понравилось, я же географ! И язык такой приятный, образный. Прямо вся романтика жизни геолога перед глазами.
И несмотря на то, что я всегда думала, что тетралогия - это четыре части связанные между собой общей темой. Думала я, видимо, неверно.
Почему вдруг автора понесло в темы несколько отдаленные от первоначального романа? Не знаешь о чем, написать - напиши о себе?
И хоть мой интерес к книге мгновенно исчез и даже прекрасный язык не спасал ситуацию, больше всего мне запомнился (и понравился?) третий роман. Более приземленный, жизненный роман об обычной семье, с набором стандартных проблем.
Но в целом, ощущения от книги исключительно неприятные. Я до сих пор сама не могу понять, почему, читая книгу, я чувствовала желание... помыться. Может наши жизненные взгляды не совпали с автором? Но почему же такое отвращение? Читая книги куда более неприятные по содержанию, я не испытывала этого чувства. А тут приятный язык, переодически даже близкие и интересные мне темы автор поднял, а мне подавай воды погорячей и мыла!
Я прочитала книгу 3 дня назад и сразу о ней решила не писать. Подумала, что надо обмозговать! Разобраться в своих эмоциях и подумать еще раз о том, что сказал автор. В итоге, я уже смутно помню, что там хотел сказать автор, а причина такого всплеска негатива и отторжения мне так и не открылась.
А самое интересное, что я было думала все три дня, что очень жаль, что у автора этой книги не "сломалось перо". А вот сейчас уже сомневаюсь, что это было бы хорошо... А почему? Я снова не знаю.

Как-то позвали меня по молодости друзья на свадьбу. Тосты, пожелания и всё такое. А я возьми и брякни:
"Вот вам все желают любви до гроба, стать одним целым. А я хочу пожелать, не забывать, что каждый в нашем бренном мире должен пройти свой собственный путь. Можно быть какое-то время попутчиками, можно идти в ногу, но нельзя сворачивать на чужую тропу."
К чему я это? К тому, что у кого, что болит, тот о том и говорит. У меня тогда не просто болело, а конкретно жгло. Жалило пятки, чтоб умотать куда-нибудь к черту на рога, и чтоб хлад и пустошь, и никого за тыщу км, и ты сидишь и пялишься на какой-нибудь лишайник, а в голове только образы и формы, и чувствуешь, что ты всё чувствуешь, осознаешь себя, свою задницу на пеньке, корни под пятками, дятла в ушах, пространство между елками, и так от этого хорошо, и ничего тебе не надо, и полный дзен, и никакая тварь не подскочит к тебе с вопросом, чё сидишь и нихрена не делаешь.. Я так сделала. Не в тундру - в тайгу, в жопу мира. И сидела там 2 года, а потом также уматывала в цивилизацию, возвращалась и опять уматывала. И прошло уже сто лет, а я по прежнему в поиске. И картины были, и Сезанн, и ребенок, и бегство с ребенком, и деревни, и ненужное наследство. Поэтому Зоргер мне как родной. Отшельник севера, отшельник горы, отшельник-родитель, отшельник общества.

Нет. Всё-таки зря я тогда сказанула. Надо такие мысли держать при себе. Своим умом до них дойти... Постичь экзистенциальность бытия возможно только в одиночестве.

Сложно описать свои впечатления о тетралогии. Слишком много личного. Да и чтоб поделиться вызванным потоком сознания, нужна сильная внутренняя потребность структурировать, изливать свои мысли на бумаге. Мне же привычнее делать это в голове. А еще не помешало бы смелости и уверенности, что кому-то твои измышления пригодятся.

Писал ли Хандке "Учение" для себя или для читателя? Полное отсутствие движухи, диалогов, смены картинки, бесконечный монолог явно вызывают ощущения, что читатель, желающий поразвлечься, вкусить пачку занятных историй, здесь лишний. Тогда кто нужен автору? Невидимый психоаналитик, стоящий по ту сторону обложки? В молчаливом присутствии которого излияние ассоциаций пациента становится созидательно-катарсическим, а не обычным сотрясанием воздуха.
Собеседник? Который мотает на ус и делает выводы. Последняя часть, а-ля пьеса, это же явное воззвание к массам, манифест.
Или же автор всё-таки ищет попутчика, родственную душу? Экзистенциальность бытия познается в одиночестве. Но существовать в одиночестве нельзя. Хандке ни в коей мере не отрицает потребность в другом человеке, напротив, он прекрасно понимает ее необходимость и здорово доносит это через историю своего ребенка.

Нужда писать рецензию, заставила почувствовать себя в шкуре одновременно и попутчика и аналитика. Банального развлекалова от ДП я уже давно не жду. Причем все тетра-эпизоды развивались по одному сценарию. Сначала ловишь темп, настраиваешься на волну героя и внезапно обнаруживаешь, что идёшь в ногу. Вот это обнаружение мне особенно запомнилось.
Хоть я и не люблю классификацию по ведущим каналам восприятия "визуал-аудиал-тактильщик", но именно она моментально пришла на ум, когда вставила себе глаза героя. Для меня был явный перебор картинок и недобор прочего. Пришлось ломать себя. Учиться воспринимать по-другому. И если сначала образы геолога (или географа?) Зорге-Хандке выглядели как схематичный чертёж сечения рельефа, и мне казалось, что он сухарь и логик, то потом вдруг гора не только наполнилась цветом, но я поняла, что Зоргер - художник. И мир его, вопреки кажущейся унылости севера, ярок, состоит из сочных импрессионистских мазков. Какого же было мое удивление, когда вторая часть - "Учение" - оказалась стопроцентной живописью. Пик света, пик осознания, пик единения. Вот мы и стали попутчиками.
За покорением вершины идет неизбежный спуск. Но ты возвращаешься просветленный, несёшь за пазухой сокровенное, которое дает тебе ключ и силы к дальнейшему бытию, к покорению новых вершин.
Для меня весь цикл разделился пополам. Первые две части - автор типичная "вещь в себе" - Ding an sich - обретает самое себя. В последующих двух - про ребенка и мятущихся деревенских граждан - появляется социальность, герой начинает смещать фокус с себя, на другого.

Может ли учение отдельной горы дать вечное просветление? Нет конечно. Настоящие путешественники находятся в вечном поиске новых и новых ландшафтов. С каждым походом ты становишься опытнее, но легче всё равно не будет.
Вот и здесь, герой опять в раздрае. Автор же в полной мере раскрывает дуальность одиночества.
С одной стороны, то самое любимое и дорогое экзистенциальное одиночество, которого жаждешь и коим наслаждаешься. С другой стороны - фрустрация. Неудовлетворенная потребность в признании и принятии. Поиск общества, где можно одновременно оставаться собой и быть вместе.

Я не могу оценивать Хандке. Если бы мы только были попутчиками, но увы... Сценарий присоединения каждый раз заканчивался выдавливанием за изголовье кушетки. Содержание форм и элементы нарисованного пейзажа влекли пока не были узнаны и идентифицированы. Когда обнаруживалось, что родственность души только внешняя, кажущаяся, я понимала, что воспринимать текст могу только с позиции молчаливого психоаналитика. Вот если бы это был реальный приём, то тогда я бы просто делала свою работу. Но в книгах я ищу собеседника, попутчика, с которым мы дойдём до конца. К сожалению на каждой развилке нам было в разные стороны...

"Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит... И вы, бледные огни, не слышите меня... Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно."
Антон Павлович Чехов.

Я, родившаяся и выросшая на берегу великой сибирской реки, обычно, стоя на крутом высоком берегу, смотрела на воду, стремительным потоком несущуюся на север, на далекий низкий, весной и летом затопляемый , поросший камышом и низкими кустами берег, была поражена этой свинцовой, даже в яркий летний полдень, водой налитой в гранитные берега другой реки, катившей свои воды с востока на запад. Впервые я видела реку, бегущую не вдоль меридиана, а по параллели. И хотя Нева (проговорилась!) не шире моей родной реки, а скорее наоборот, именно это ощущение налитости «до краев» придавало величия всей картине.
Вот так я стала рядом с Зоргером на берегу неназванной индейской реки, реки живущей так же, как и во времена «Золотой лихорадки» и, даже, раньше. Монументальный пейзаж, монументальные формы.
Но тут по берегу расселись импрессионисты, и на их полотнах эта величественная картина распалась на пятна, блики… Все несколько нечетко, несколько размыто. Не важен сюжет, не интересен герой, - важна импрессия. Впечатление! Слова в романе ложатся яркими сочными мазками, мир ярок, как на картинах Моне, - ярок, размыт, несколько литературен, а читатель смотрит со стороны, любуясь, но не вникая в детали.

И когда в следующей части тетралогии все начинает закручиваться вокруг Сезанна, все выглядит вполне закономерно. Повторяющиеся мотивы, повторяющийся, но всегда разный пейзаж…

Сто с лишним страниц… и ни о чем.

После всех импрессионистов и постимпрессионистов, вдруг, простая бытовая история , ну, была бы совсем простая, если бы ребенок остался с матерью, а не с отцом. Но нет, Петер Хандке не таков! Нет, он не может просто написать об особенностях воспитания дочери одиноким отцом. Опять все намеки, наброски. Отстраненность не только от матери ребенка, но и от самого ребенка. Ребенок не имеет внешности, имени, пола… Да, даже пола, ощущение, что ребенок оказался все-таки девочкой, просто для того, чтобы отделить его от остальных героев тетралогии. Чтобы мы не подумали, что описывается детство Зоргера или, допустим, Грегора.

И опять все возвращается к импрессионистам.

Зато в четвертой части импрессионистам делать нечего. Здесь мне видятся даже не абстракционисты. Здесь были примитивисты – любимый Петером - Пиросманишвили.

Встали, по очереди, на стульчик и рассказали свой текст: "Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени..." Что-то вроде этого. Местами умный, местами правильный, но такой нудный, что опять читаешь, как будто плывешь в потоке слов, лениво глядя на берега.

Вот уж что верно, то верно. Если вы страдаете бессонницей и хотите чувствовать себя интеллектуалом, рекомендую – Петер Хандке «Тетралогия». Убаюкивает!

Д. П. 2016, ноябрь, бонус, команда "ЛитераDura"

• Да зачем тебе это?? Не хочешь, не можешь, не надо! Ее и читать-то было не обязательно! А тут еще рецензаию писать.
• Я обещала...

Признаюсь, взялась я за эту книгу только потому, что почти весь ноябрь была в отпуске. Свободного времени полно, так что читала по одной части в день, читала, дремала, опять читала. Все четыре части это как четыре сна, которые видела, к слову сказать уже недели две назад. И вот наконец-то заставила себя попробывать написать рецензию. Потому что дольше ждать нельзя уже.

Про что?
Не знаю, не поняла. Это поток сознания, в который можно опускаться с любой строчки и плыть. Пытаешься уловить сюжет, его нет. Настроение есть, картинка есть, послевкусие и последумие (можно так сказать?) тоже есть. Остальное не важно.

Герой?
Я. Там были какие-то имена, но их не осталось в памяти. Я только помню, что все про меня. Все что осталось.

Вы когда-нибудь пытались описать сон? Ты просыпаешься, чувствешь что-то хорошее, приятное, пытаешься вспомнить, сформулировать, чем больше стараешься, тем больше забываешь. Он убегает от тебя, как вода сквозь пальцы, и вот уже ничего не осталось, мокрые ладони, несколько капель, но ты точно знаешь, она была. Он был.

Медленное возвращение домой
Я помню,

Я всегда хочу домой, если меня нет две недели или три года. Хотя...

• ... В миг великой утраты у меня обнаружился рефлекс ностальгии, щемящее желание вернуться, но не только в какую-то страну, не только в какую-то определенную местность, а в родной дом; и все же мне хотелость остаться жить на чужбине, среди тех немногих людей, которые были бы не слишком близкими.

  (Штаты, Корея, Англия).

  Учение горы Сен-Виктуар

Ты помнишь, мы поднимались на пик Чехова летом? Когда забрались на очередную точку, я шла впереди, потом обернулась и... Попросила тогда тебя, только не оборачивайся пока. Ты поднялся и тоже увидел!

Детская история
Почему-то не осталось ничего. Хотя самая насыщенная событиями история. Знаете почему мимо? Я уже давно не ребенок и все еще не взрослый. Взрослым же становятся, когда дети рядом. Пока нет. Жду. Я вернусь к ней еще раз, если Бог даст, лет через пять. А пока пусть ростет без меня.

По деревням
Пожалуй что моя самая любимая часть. Задело почему-то. Это пьеса, где диалог монологов. Говорят не люди, горят души. Иногда кричат.

Такое было, пока не появился свой дом, свои запахи, голоса, шум и тишина.

И как утешенье, последний призыв идти по деревням. Просто не надо слишком казаться, надо быть.
Вот оно, послевкусие хорошей книги. Улыбаюсь. Сохраняю, что осталось.

Это одна из немногих книг, рецензию на которую я не стала писать сразу. Как словами описать все мысли и эмоции, которые возникали во время прочтения и после? Как облечь в слова все картины, которые проносились перед глазами?

Пересказывать содержание - дохлый номер. Это книга-эмоция, книга-образ. И в зависимости от внутреннего состояния, окружающей обстановки эти эмоции и образы будут разными, не постоянными.

Медленное возвращение домой
Неспешное повествование, неспешное развитие сюжета навевают меланхолическое настроение. Погружаешься в какое-то лениво-дремотное состояние, когда мозг с трудом концентрируется и вникает в смысл прочитанного. В памяти всплывают виденные когда-то фотографии северной природы, быта. Вспоминается юношеское желание уехать на север, испытать себя, свою выносливость, хлебнуть таежной романтики.

Учение горы Сен-Виктуар
Самая скучная и бредовая, на мой взгляд, часть. Ее пришлось перечитывать дважды, понятнее не стало. Несколько перемешанных нитей, вроде связанных, а вроде и нет. Никак у меня не получалось выделить главную мысль, зацепиться за нее. Первая картина, которая вставала перед глазами - "Черный квадрат" Каземира Малевича. Но потом эта картина рассыпалась на отдельные кусочки и получились полотна в стиле "Распад личности". Когда-то я хотела у себя в спальне такие картины повесить, но потом поняла, что это чревато. Впрочем, как и многократное прочтение этой части тетралогии ))

Детская история
А эта часть мне очень понравился. Пожалуй, относительно высокую оценку эта книга получила только благодаря ей. Она задела очень личные эмоции и воспоминания.
Ожидание малыша. Первая встреча. Запах детской головки. Первая улыбка, первое слово, первый шаг. Осознание невидимой тесной связи. Осознание неотвратимых перемен жизни. Потеря старых друзей и появление новых. Страхи и депрессии, связанные с рождением ребенка. Детские страхи и эмоции. Радости и горести, связанные со взрослением ребенка. Детские радости и горести, проблемы.
По-моему, Хендке смог очень хорошо передать все эти чувства и эмоции.

По деревням
Не смотря на отсутствие явной связи между всеми частями тетралогии, эта часть показалась очень логичным завершением начатого в начале медленного возвращения домой. И кажется, что наконец-то должно снизойти успокоение на бедного скитальца, но нет. Завершающим аккордом звучит "И вновь продолжается бой", а память заботливо рисует перед глазами картину Делакруа "Свобода на баррикадах"

В целом, мне книга не понравилась. Скучное усыпляющее повествование, бессвязный сюжет, заставляющий перечитывать некоторые места по нескольку раз, чтобы хоть что-то понять.

Я почти горжусь тем, что читаю самые разные книги: художественные, документальные, стихи и пр. Некоторые, само собой, более интересны, некоторые - менее, но читать я могу их все. За всю мою жизнь была только одна книга, которую я не смогла дочитать - но об этом как-нибудь в другой раз. Я не дочитала ее в связи с буквально физическим отвращением, которое она вызывала в моем организме.
О, я дочитала книгу Хандке. Но я читала ее (тоненькую книжечку из серии Азбука-классика примерно в 200 страниц) - 3 (!!!) недели. Да, каждый рабочий день в метро. Почему?
Потому что это первая книга в моей жизни, которая действовала как реальное снотворное. Она усыпляла меня вне зависимости от времени суток - утром, вечером. Она усыпляла примерно через 10 страниц - то есть дальше читать было невозможно. Попытаюсь раскрыть тайну подобного "мастерства" автора (да, автор почти культовый в среде постмодернизма, многажды отмеченный и награжденный - то есть не что-то там совершенно безвестное и бесталанное).
Во-первых - в книге отсутствует сюжет. Какое-то движение, цели, разочарования или достижения - нет ничего. Хотя там присутствует главный герой, это вполне себе живой человек и с ним даже что-то происходит. Просто ооооочень медленно.
Во-вторых - в книге отсутствуют диалоги. За всю книгу герои произносят в лучшем случае пару фраз. Это в свою очередь очень напрягает - ведь раскрытие героя происходит через диалоги намного быстрее и лучше.
Итак - Хандке словно нарочно нарушает ВСЕ правила успешного и интересного произведения. Возможно, это часть его послания. Но для тех, кто мучается бессонницей, я отныне и навсегда рекомендую беспроигрышный вариант - вот эту самую книгу. Сон придет к вам мгновенно)