Уроки горы Сен-Виктуар

Чего невозможно не заметить и не отметить, так это великолепный русский литературный язык (хвала переводчику!). Масса визуально-материальных образов, высокая наполненность красками и оттенками, запахами, ароматами и фимиамами, природно-геометрическими формами и звуко-шумовыми пятнами. Точность и обилие деталей описываемого Хандке мира — как у непревзойдённого Золя! Невероятная плотность мелочей, буквально присутствуешь в описываемом автором месте, и видишь и рассматриваешь, наблюдаешь и созерцаешь вместе с ним те пространства и виды, о которых он рассказывает с фотографической точностью. И если первая часть тетралогии «Медленное возвращение домой» грешит переусложнёнными литературными формами, засилием многажды сложносочинённых и сложноподчинённых предложений, сидящими друг на друге причастными и деепричастными оборотами и другими невероятно удлиняющими читаемую фразу и размывающими сокрытые и так непростые смыслы формами, то вторая книга «Учение горы Сен-Виктуар» уже представляет собой неспешное гармоничное созерцательно-философствующее путешествие автора по местам, где жил, черпал своё вдохновение и творил Сезанн, с таким вкусным авторским писательским языком, что постоянно облизываешь перелистывающие ридерские странички собственные пальцы.

Часть третья, «Детская история», в литературном смысле скорее похожа на дневники, однако написанные не героем повествования, а неким третьим лицом, извне наблюдающим историю семьи в связи с появлением в ней ребёнка (мы знаем, что это девочка, но автор так до самого конца рассказа и предпочитает называть детского персонажа просто Ребёнком) и описывающим читателю все метаморфозы и аберрации в этой семье происходящие. И хотя довольно много внешнего событийного ряда (изложенного в манере школьного сочинения на тему «Как я провёл этим летом»), однако понятно, что основным и главным в этой части (как, собственно и во всей тетралогии) является внутренний мир отца, сопровождающего своего ребёнка по жизни верно и подданно.

Зато четвёртая, заключительная часть книги — «По деревням» — исполненная в форме драматического произведения, погружает нас с головой и совсем без запаса кислорода в мальстремную пучину сложно понимаемых и трудно передаваемых смыслов — prosche podyskat kakoe-nibut alyapovatoe sravnenie tipa marsch-broska po eksistenzialnomu bolotu da s polnoy vykladkoy ili liybuiy druguiy polunelepuiy bessmyslennuiy sumyatizu v stile Gorana Petrovocha, Tomasa Pinchona, Markesa i vsyakih tam prochih djoysov — v obschem sovsem pustaya dlya menya zakovyka poluchilas. Такая литературная иллюзия образовалась, сплошное продирательство сквозь бурелом и валежник, подъём на сопку по сплошному стланику, этакая ходьба пешком по шпалам, когда на каждую наступать слишком часто, а через одну — скакать приходится... То ли многообразие, то ли совсем уже безобразие...

Вместе с тем, это явная акварель — с её размытостью образов, с мягкостью цветовых переходов и некоей воздушной очерченностью портретов. Особенно акварельно выглядит, опять таки, книга первая — повествование о исследователе земель Зоргере наполнено бесформенными образами внутреннего мира героя (хотя описания северных арктических пейзажей безупречны и проникнуты той самой особой энергетикой Заполярья, которую Джек Лондон точно и ёмко назвал «Белым Безмолвием»). Правда, описания сезанновской сен-виктуаровской местности выполнены с фотографической точностью скорее масляными красками, однако третья и четвёртая части вновь окунают нас в бессмысленные акварельные тона — такое вот разношёрстное итоговое полотно из четырёх отдельных картин, в общем и целом составляющих нечто одно целое... Нечто...

В общем и целом осталось только сокрушённо вздохнуть и ещё раз констатировать, что никак не складываются у меня отношения с австрийской литературой, как будто разным воздухом дышим...

Едва дойдя до пузырей земли,
О которых я не могу говорить без волнения,
Я заметил, что она тоже волнуется
И внимательно смотрит в окно.

А. Блок, 1908, «Она пришла с мороза…»

По-своему интересная книга, но не более того. Забавно видеть, что автор не постеснялся представить на суд публики свою творческую неудачу – он сам пишет, что задумывал тетралогию о геологе, возвращающемся домой (во всех доступных смыслах этих слов). Даже написал в этом ключе первую часть, самую интересную с формальной точки зрения. А потом что-то в нём сломалось, он пошёл писать просто о себе. А потом вообще переключился на притчу в стиле "псевдобрехт".

Из этих осколков очень трудно что-то сложить, поэтому термин «тетралогия» ох как условен. Для меня пазл так и не сложился, я так и не смог увидеть чего-то сквозного.

Однако сами по себе части цикла порой очень хороши. Мне сейчас морально ближе оказалась «Детская история». Пусть она самая бытописательская, самая приземлённая, но зато вполне честная. И ничего особо за 35 лет со дня написания текста не изменилось: дети всё ещё меняют жизнь родителей, всё делится на «до» и «после», отпадают друзья и интересы, меняется распорядок дня, на многие вещи у тебя больше не будет времени и способности концентрировать внимание. Всё так. Но и счастье никто не отменял. Это Хандке тоже почувствовал.

Эту же повесть (вместе с четвёртой псевдопьесой) можно воспринимать и как исповедь ренегата. Автор представляется нам как пылкий участник событий 1968, и в «Детской истории» он просто и понятно показывает, как обычная человеческая жизнь – жена, дети, квартира – перетирает человека, отвлекает от политического активизма, смягчает и выводит в обычное общество. Псевдопьеса же местами срывается на пафос восславления рабочих рук, пролетариата и производительного труда и инвективы свободному рынку и духу предпринимательства. Всё в стиле «новых левых», неконкретно и довольно пустопорожне.

Есть ещё много рассуждений о художниках и личных впечатлений от лазанья по горам в поисках ракурсов Сезанна. Но это как-то совсем выбивалось и не оставило никаких ярких ощущений.

Поэтому, как ни крути, самая интересная часть – «Медленное возвращение домой». Вся прелесть именно в этом нервном отношении к жизни и реальности, этот пресловутый поиск повторяющихся форм. Здесь автор был на высоте, с которой потом съехал. Вот тут-то чувствуются шекспировские и блоковские пузыри земли, а местами и просто дрожь земли. Эта увлечённость первоосновами, первозданными формами природы, не осквернённой человеком, этот гимн природе севера Северной Америки, это умение видеть следы тысячелетней борьбы стихий, соперничества рек в прокладке русел – всё это создает некое ощущение магии и древнего ужаса.

Откровенно жаль, что автор не продолжил цикл новыми столкновениями Зоргера с реальностью.

Хорошо начинать новую книгу, отринув предубеждения и абстрагировавшись от ассоциаций, но эти господа и дамы на редкость назойливы, «ты их в дверь — они в окно». С первых же страниц «Медленного возвращения домой» Зоргер представился мне чем-то (кем-то) средним между В.А. Обручевым и господином Зоммером . Обручев — понятно, почему: крепкий и прагматичный геолог высокого полёта, умеющий зорко видеть внешнюю и внутреннюю красоту земли, её слоистую историю. Почему Зоммер? Не из-за одного же созвучия. Зоргер тоже бежит людей и natura morta ему куда милее, а всяких утомительных человечков он предпочитает пропускать мимо ушей, лишь бы его оставили в покое.
Наверняка «виноват» в этом Север, его молчаливые просторы, требующие лишь ответного молчания да на совесть делаемой работы. Видимо, он и располагает к предложениям длинным, как полярная ночь, нет, ну это же никакого дыхания не хватит, чтобы дочитать в один присест.
Эмоции тоже как будто подморожены. Единственная при чтении — слабое удивление, когда в жемчужной серости плавно текущих равнодушных непрерывных строк вдруг полыхнёт беззвучным чёрным огоньком слово «сволочь» или кольнёт чужеродными углами стеклянный кубик слова «супермаркет». Не к месту они кажутся в этом мобидичьем величии. Будят внутреннего редактора, который только-только умиротворённо задремал, и он сердито бурчит:
— Ну чтооо это такое?.. Бесчисленные «который», «что» и особенно «являя собою». И нелепые кавычки. И все эти «исключительно только», «по большей части все», «общий для них для всех», «жестяное металлическое». Бррр! И в последующих произведениях, я уж тебе, читатель, сразу скажу: «обставшие», «каковой» и «таковой», «произведено расследование» и знаменитая «другая альтернатива». А вот ещё словцо: «реальничующие» О_о
— Заткнись, зануда.
— А повежливее можно?
— Можно. Прямо словами автора:

А вот фиг...

Откуда ты знаешь, может, Хандке это нарочно. Для таких придурков, как ты. Я вот тоже недоумевала, как раз вплоть до «обставших» — а на этом слове полезла выяснять год перевода или хотя бы написания. И что?
«Медленное возвращение домой» (1979)
«Учение горы Сен-Виктуар» (1980)
«Детская история» (1981)
«По деревням» (1981)
Недоумению моему нет предела. И то ли это Хандке специально-архаично вычурничал, то ли перевод стилизован с какими-то непонятными целями. И поэтому надо научиться пропускать такие словесные загибы мимо метафорических ушей, чтобы получить удовольствие от строк художника (и здесь это слово в обоих смыслах равноправно выступает). Тогда откроется тебе вся прелесть «кирпично-красного цвета ивовых веток, как на картинках», «пересвеченного света», чудесной речи о лице земли и названиях урочищ (эпизод с Зоргером и Лауффером на аэрофотосъёмке) — своими глазами ты увидишь место, где Земля закругляется. И себя увидишь — как Зоргер, который «увидел себя одним всё ещё осенним утром за собиранием чемодана». Немного тревожно и досадно за него становится. Есть ощущение, что он «завис». Не так страшно, как папа Арсена из Цифрового , а в более мягком варианте, наверняка знакомом многим из нас — я бы назвала это «с носком в руке»: сидишь на краю кровати в процессе ежеутреннего одевания и тормозишь; один носок на ноге, другой в руке, глаза куда-то внутрь черепа повёрнуты, пауза длится, шарики крутятся вхолостую…
Зоргер бесконечно богат красотой мира и бесконечно беден чувствами. Некоторые страдают от дефицита внимания, а у ГГ острый дефицит внимания к окружающим, он в реальной жизни этакий мигрант внутрь самого себя.
И очень странным выглядит переключение с первого произведения сборника (не могу считать это тетралогией, натяжка это 80 lvl, на мой взгляд) на «Учение горы Сен-Виктуар», где автор, теперь выступающий от первого лица, наоборот, полон интереса к окружающему и живописно (опять же двойной смысл!) о нём рассказывает. Речь идёт и об обстановке в Германии — в Третьем рейхе — перед войной, и здесь возникает ощущение выморочности и неправоты, внезапной ненависти к стране — не у читателя, у автора. К счастью, ему удаётся воспользоваться магией зазеркалья и сделать спасительный шаг в обратном направлении — из картины в реальный мир, на этом полотне изображённый.
И это — лучшая часть и произведения, и сборника. Просто отличная. Читала с постоянным чувством признательности, какой-то благоговейной благодарности: за то, что дали мне посмотреть на земные красоты глазами настоящего мастера кисти и вдохновенного рассказчика. Отдельное спасибо — за рассуждение об учителях и о том, что у многих есть, наверное, такой свой «дед».
«Учение горы Сен-Виктуар» завершается очень плавно, неспешно — мотивом кружения. Меняющиеся со временем года голоса птиц «заставляют невольно думать о медленно вращающемся звёздном небе». Кружение ветвей, деревьев, воды в пруду… в итоге — течение времени, которое мы будто видим в его материальном воплощении.
В «Детской истории» язык автора вновь меняется (а для меня, замечу в скобках, при любом раскладе это показатель мастерства). Некоторую тоску навеяли роменроллановская манера изъясняться намёками, умолчаниями и иносказаниями, а также залповая вспышка ненависти автора к новоязу, «дармоедской речи жестяного века» (а сам-то, хмыкаю я). Да и выведенная в самом начале идея ребёнка как оправдания неучастия в общественной жизни уже у кого-то читана, кажись, у Кортасара :)
Сама же история приятно удивила тонкой безжалостностью, разъятием смутных недовольств и скрытых побуждений на анатомически точные составляющие. Педагогичность происходящего может быть крайне спорной, но в верном диагнозе ситуации автору не откажешь — равно как и в предлагаемом «лечении»:

Многие читатели обратили внимание — чаще неодобрительное — на слово «ребёнок» (с исключением пола). Понятно, что есть языковые особенности, но мне кажется, что это переводит и «ребёнка», и «взрослого» в ранг категорий (может, даже философских). Отдельные оттенки составляют мужской подход и внутреннее сопротивление ГГ повторения в ребёнке матери, поиск отцом-одиночкой общего с дочерью, а не разделяющего их.
Автор в этом произведении, надо заметить, умолчаниями владеет виртуозно. Особенно это было заметно в диалоге мужчины с учителем… или учительницей? из текста этого не понять. Хандке последовательно именует этого бесполого и ненавистного ему педагога: а) ответственная за детей персона; б) учительствующая персона; в) визави; г) представитель обучающего персонала; д) и просто «особа» :)
Очень интересно освещены в «Детской истории» проблемы двуязычия и вообще языковой среды, житья «на два дома» и две страны. Подкинул Хандке, спасибо ему, пищу для размышлений. И отдельное ему спасибо за выражение «время назначения» — это роскошно.
И хорошим таким уже бонус ноября казался, да вдруг — на тебе! — «По деревням». Стилевая чересполосица, ложная многозначительность, стремительно скатывающаяся в откровенный абсурд, прямое издевательство над лохом-читателем и, самое неприятное, самолюбование автора: я и так могу, смотрите, людишки (вспомнился Пелевин с его, не к ночи они будь помянуты, Числами, после которых я на десять лет крест на авторе поставила).
Всё «деревенское» напоминает побочную пьесу в фильме «Театр» (Being Julia, 2004) — ту, на которую Джулия Ламберт идёт, чтобы посмотреть на протеже Тома Феннела, как бишь её… а, Эвис. Те же раскрашенные лица, ломаные жесты, взмывающие под колосники жестяные голоса, обрушивающие на зрителя/читателя камнепад бессмыслицы. «Старая выпивоха», как сама себя характеризует комендантша, выражается, словно персоны Серебряного века — и это самое простительное в псевдопьесе… Почему «псевдо»? Уверена, что никакой постановки «По деревням» не светит. Хотя бы потому, что финальный монолог Новы не сможет выучить никто. Даже в трезвой памяти и особенно в здравом уме :D
Увы и ах, среднюю арифметическую положительную оценку сборнику четвёртая его часть весьма подкосила.

Спустя N лет после окончания университета я впервые заностальгировала по alma mater. Журфак – это такое особое место, где на сотню баб – всего десяток мужиков. Где полуночные пьянки, а потом на пары после обеда и до позднего вечера, а «кто помнит март – тот в нём не жил». Короче, было круто. А ещё журфак – это нереальные объёмы литературы по программе. Не только русской и зарубежной, но ещё и древнерусской, и античной, и ваще какой там только не было. А где большое количество литературы – там что? Правильно, бессонные ночи в разной степени успешности попытках дочитать. Конечно же, не обходилось без «аааа! Через час зачёт, а у меня ещё половина программы не прочитана, потому что я случайно отключился в 21:00 над Улиссом». Выручали друг друга как могли. В основном – краткими пересказами и анализами прочитанного в коридоре перед аудиторией. Причём эти анализы и пересказы звучали одинаково и из уст отличниц-зубрилок, и из уст раздолбаев в общих предметах, но безусловных акул пера в будущем. То есть каждый раз возникало ощущение, что перед вами – некая смесь из Шуры Каретного и гопника с Чкаловского, который по необъяснимой причине прочёл от корки до корки и даже проанализировал, к примеру, «Соборян» Лескова.

Долгая прогулка – вполне себе тянет на учебный семестр на журфаке по многим параметрам. И усталость к концу года такая, что просто хочется, чтобы всё это поскорее закончилось. Поэтому я представила себе, что ноябрьский бонус – это задание на контрольную (тем более, что «Тетралогия» вполне тянет на какую-нибудь книгу из программы). Вот что из этого вышло.

Дальше...

Часть первая. Накануне. Внутренние монологи с совестью.
Ой, надо новый альбом Дельфина послушать. Енот, не отлынивай, читай. Блин, дурацкая реклама в метро! Отвлекает этот бубнёж, не могу читать. Очень сложная книга, надо сосредоточиться, а у меня не получается. Енооот! Давай, сроки поджимают. О нет! Опять столько работы!.. И домой уставшая приду, сил нет совсем. Ну можно я завтра с утра дочитаю? Нет, блин! Времени нет! Ты так дооткладываешься до дедлайна. Что потом судьям нести будешь?! Лааадно… Ну только вот сначала генеральную уборку закончу и обед из трёх блюд + десерт. НЕТ! Енот, сядь и читай! Пока не дочитаешь - спать не пойдёшь. Окау… :\

Часть вторая. Совсем накануне. Кто эти люди? Где мои вещи?

• Слушайте, блин, три часа до дедлайна. Я дочитал, но ничего не понял.
• Чо это было-то? О чём в рецензии писать?
• Короче, смотрите. Первая часть. Странный мужик занимается геоисследованиями на севере Северной Америки. Спит с индианкой, разговаривает с кошкой как с равным себе, считает своего коллегу своим вторым “я” и альтер-эго. И он такой учёный, что вроде бы как для себя - сам пишет, что его исследования нафиг никому не нужны. Потом он возвращается домой, долго и муторно рассказывает про соседей, свои отношения с ними, продаёт дом и собирается путешествие “по волнам своей памяти” - типа в те места, где прошло его детство и прочая ностальгия. В общем, самая, наверное, сюжетная часть из четырёх. Во второй части там про проблемы с восприятием цвета - точнее, там проблем с восприятием особо нет - скорее, необычное восприятие цвета просто. Там сюжета особо нет - мужик движется к горе, которая была у Сезанна. Много про полотна разные - как в картинной галерее прям. Рассуждения и бла-бла-бла. Короче, самая рассуждательная часть из четырёх, наверное. Хотя четвёртая тоже вполне себе. В третьей части про то, как у мужчины ребёнок родился. Ну в смысле не у мужчины, а у его жены, но один фиг всю третью часть такое ощущение, что ребёнок всё-таки родился у самого мужчины. Потому что жене как-то пофиг - она продолжает работать, а вот у мужика жизнь меняется. Вот и доказывайте потом, что мужчинам всё равно, сын или дочка. Тут чувак, короче, из-за дочки вообще всё бросает. Ну и рассказывается, как их отношения развиваются, как тип растёт вместе с ребёнком, как они там переезжают, как он её воспитывает. Ещё про то, что с женой как-то не очень сложилось. Как мне кажется, самая человечная и интересная часть из четырёх, потому что там психологизм и вообще. А в четвёртой части вообще хрен пойми что происходит. Какие-то сёстры-братья, дети с палкой, комендантши, маргиналы со странными именами, ипотеки, собственные бизнесы, магазины и хренова туча рассуждений пространных.
• Ну это… Давайте хоть полистаем перед дедлайном - в памяти освежить. Потому что фиг его, о чём рассказывать и как это анализировать.

  Часть третья. Вариации на тему контрольной.

И вот они, все четверо, сидят, смотрят на меня. В шапочках этих своих блестящих. Наверняка подозревают, что не знаю, о чём писать, ага. Вот сто пудов эти их шапки экранируют мои мысли - то-то недобро они поглядывают. Один - прям как-то с нескрываемым интересом, смешанным с пренебрежением. Второй даже и как будто сквозь меня смотрит мечтательным взором, словно о дальних странах размышляет. Вот женщина разве что почтенная серьёзно глядит, с сочувствием даже. А четвёртого вообще не разберёшь - “он - бог, от него сияние исходит” - отсвечивает, не видно, куда взгляд падает. Да уж, ввязалась. Но отступать некуда.

Что же делать? Что же делать? Коллега вот недавно историю рассказывала, как пришла на экзамен неподготовленная, и долго с умным видом писала на листочке с ответом номер билета и вопросы из него. Преподаватель минут 10-15 сидел, а потом объявил, что всем, кто хоть что-то писал, поставит 4 автоматом. Вот уж подвезло так подвезло!.. Может, и у меня прокатит? Хотя нет, у этих не забалуешь - не прокатит. Ладно, была-не была! Набросаю хоть план-конспект. Авось по нему что-то наболтаю хоть на двоечку.

#книгинедлявсех #насложныхщщах #трудностиперевода #ггэгоцентрист #четыресловапросебя #литературадляинтеллектуалов #злыевыуйдуяотвас #проблемыкоренногонаселения #мысливслух #немногообэнтропии #давайтепоговоримобовсёмпонемногу #вотоприроденапример #авотещёиобискусстве #ивотабсурдавамчутьчуть #отцыиэти #папинадочка #мамашакуражиеёдетивозвращение #подеревнямпоресторанам #пятнозаполотном #ястоюурестораназамужпоздносдохнутьрано #нагоромождениесмыслов #давайнапишемчтонибудь #обратьяхнашихменьших #яразбираюсьвживописи #аещёввоспитаниидетей #иещёянемногомизантропиинтроверт #учениедонагорехуана #перепьеса #всеумрутая_грейпфрут

Часть четвёртая. Почему так мало?!
Ээээ! Ну вы чо?! Я ж старался! А чо так мало?! За что? Поясните! Говорил же - художника обидеть может каждый. Думаю, Петер Хандке бы со мной согласился.

Детская история , третья книга тетралогии Петера Хандке, не связана с предыдущими двумя и посвящена опыту отцовства писателя. Во многих отношениях уникальному. Дело в том что Хандке воспитывал дочь Амину практически в статусе отца одиночки. В шестьдесят девятом году, когда она родилась, брак писателя трещал по швам и появление ребенка только усугубило проблемы. Нет жена не была матерью-кукушкой, ни одного худого слова в её адрес в книге не сказано. Просто они всё обсудили и пришли к совместному решению, что большую часть времени ребёнка будет воспитывать отец.

И началась для него новая жизнь весёлая и интересная, не понаслышке знакомая женщинам которые растили ребенка в-одиночку. Со всем комплексом сопутствующих переживаний. Это когда у ребенка газики. животики крутит, простуды, зубки лезут. Дитя орёт благим матом, вроде бы даже без передышки. А ты забыл когда последний раз высыпался, и фоновое ощущение, что жизнь закончилось, не успев начаться. Друзья чайлдфри чьим гостеприимством вынужденно пользуешься, очень скоро дают понять что у них тебе всегда рады, но без ребёнка.

Нужен собственный дом решаешь ты, и совершаешь покупку. Нужно ли уточнять что вариант, который был по карману, оказывается далеко не самым завидным? И одним не прекрасным утром когда нижний этаж по колено затоплен водой, у застройщика на соседнем участке ухают стенобитные машины, а с верхнего этажа заливается ревом ребёнок. Требовательно зовёт тебя, раз за разом, без остановки, так вот, тем утром ты превращаешься в чудовище, способное ударить своего ребенка. Ужаснуться, раскаяться, найти утешение во всепрощающих глазах маленького человека. Много позже, твоя дочь скажет тебе, что никогда никого не умела утешить она просто не знает, как бывало.

И это только начало. Потому что дальше взрослый пройдёт через все родительские сомнения, переживания, почти отчаяние, когда выяснится что ребёнок чересчур нежен и раним, столкновение с грубостью и подлостью мира оставляет на нём мучительные кровоподтёки. Будут маленькие радости постепенной адаптации. Будет бессильная констатация, что среди детей встречаются совершенные палачи. Будут глубоко продуманные и спонтанные решения по улучшению ситуации, некоторые из них окажутся почти гениальными. А другие не принесут никаких плодов.

Он ни разу не назовёт дочь по имени и никогда не скажет о себе Я. На протяжении всей книги это будут "ребёнок" и "взрослый", в третьем лице. Детская история написана в восемьдесят первом, когда дочери было двенадцать и прослеживает динамику изменений как в семейных, так в социальных отношениях от рождения до раннего пубертата. Ничего экстраординарного. Не Макаренко, Сухомлинский Песталоцци и Ян Амос Каменский в одном флаконе. Не новое слово в мировой педагогике.

Но это, право, хорошо. Когда рассказывает, как впервые увидел ребенка и то был совершенный человек. Когда отдает дочь в еврейскую школу, и это первый на моём читательском веку опыт денацификации. Когда видит в ребёнке маленького человека со своей судьбой и своей задачей в мире. Когда находит в себе силы смириться с тем,что с определенного момента перестает быть для ребёнка главным.

Тетралогия, вопреки ожиданиям, не цикл произведений, объединенных общим сюжетом или сквозными героями. Все книги в ее составе автономны, "Учение горы сен Виктуар" не составляет исключения. Однако после тяжко депрессивного "Медленного возвращения домой", второй роман читается удивительно бодро. Не роман в привычном смысле, скорее сборник эссе, объединенных фигурой автора.

Хандке выраженный синестетик, рассказывает о своем восприятии живописи, главным образом пейзажной, и собственно о ландшафтах - главном источнике восполнения жизненных сил. Его синестезия ориентирована на восприятие света, цвета, перепадов высоты, взаимного расположения предметов в пространстве относительно друг друга и наблюдателя. То есть, уже одно нахождение в месте, которое внутренний наблюдатель рассказчика оценивает как совершенное, хотя бы девять человек из десяти не нашли в нем ничего примечательного, способно оказать действие, описанное Глебом Успенским в рассказе "Выпрямила".

Писатель отличается от обывателя в том числе и тем, что умеет так рассказать о вещах, которые находит интересными и важными, чтобы последний проникся, хотя бы отчасти, его пониманием предмета. В "Учении..." много о живописи Сезанна и кое-что о Курбе (нет, не те картины, о которых вы, возможно, подумали - жанровые сцены из жизни крестьян и шахтеров). Живой отклик в моей душе вызвал рассказ о собаках - никакого мимими, сбившиеся в стаю твари, встреча с которыми может представлять для одинокого путника не меньшую опасность, чем столкновение с шайкой местной гопоты.

В начале сказала, что связь между произведениями Тетралогии отсутствует. На уровне сюжета и героев это так. Но теперь вспомнила об одном сквозном мотиве "Медленного возвращения...": множество фигур, окружающих портрет героя, как в некоторых карточных колодах рисуют Джокера в окружении уменьшенных изображений дам и королей. Вот этот образ в "Учении.." присутствует. Рассказчик в окружении множества ландшафтов. Человек в пейзаже.

Гражданский пафос Николая Алексеича, обращенный на русского мужика, к австрийскому применим не в меньшей мере. Вопреки утверждению, про "хорошо - смерть" люди повсюду примерно одинаковы и непосильный труд в тяжелых условиях везде ведет к одному: ранний износ физического тела, преждевременное старение, болезни. "По деревням", четвертая книга Тетралогии Питера Хандке - повесть-пьеса о маленьких людях. Повесть-пьеса это как? Это список действующих лиц в начале и четкое ощущение сцены, на которой луч прожектора выхватывает из темноты очередного говорящего, все время, пока читаешь.

Сестра Софи, продавщица в местном магазине и два брата. Старший, Грегор, сумел выбиться в люди, уехал в город, получил образование и, не то, чтобы стал большим человеком, но живет-не тужит. Ганс остался в деревне, шабашит на стройках с компанией таких же деревенских мужиков. Грегор получает от него письмо, в котором тот говорит, что собирается заложить родительский дом, чтобы взять у банка ссуду и помочь этими деньгами сестре с открытием собственного магазинчика.

Согласие Грегора пустая формальность, уехав в город, он лишился в глазах общины и в собственном понимании прав на дом своего детства, в отличии от Ганса, который с родителями жил и унаследовал его. Не питая иллюзий относительно коммерческих способностей сестры ("из нищенства дух предпринимательства не родится") и опасаясь, что авантюра с ипотекой лишит ее стабильного куска хлеба, а брата среды обитания, сначала он хочет проигнорировать просьбу Ганса. Но после, вняв совету Новы (подруга, возлюбленная?) решает отправиться в деревню, чтобы составить более полное представление.

А дальше ты слушаешь монологи героев, с изумительной четкостью понимая, как мало изменили прошедшие с некрасовских времен полтора столетья на земле маленькой для человека маленького. Как сильно отличается твоя жизнь среднестатистической горожанки от их жизни, протекающей в тяжком труде и постоянной унизительной зависимости. Какая пропасть даже не между богатыми и бедными, но между представителями близких финансовых и социальных слоев.

Заканчивается все деревенской мистерией, которую режиссируют Грегор и Нова, ужасающе пафосной и с такими лексическими конструкциями, за которые не удивлюсь, если пейзане поднимут обоих на вилы. Хотя в целом надежда остается.

У него вязкая, тягучая, напрочь лишенная занимательности проза с уникальным свойством забываться тотчас после того, как отводишь от прочитанного глаза. Последнее наблюдение не мое, но соглашусь с ним полностью. Входить в текст Петера Хандке было очень непросто, некоторые фрагменты перечитывала по два-три раза, чтобы комфортно разместиться внутри этого пространства и позволить ему уместиться внутри себя. Но оно того стоило. И речь не о снобском желании скоренько составить представление о новом нобелианте (по крайней мере, не только о нем). Дело в особом читательском чутье, отчасти положенном изначально, частью выработанном многолетними экзерсисами, уже на старте позволяющем предполагать результат.

Всякое чтение, инвестиция в себя: одно, как пьянка, дает эйфорию в процессе и пустоту с легким похмельем после; другое, как покупка престижной дорогостоящей вещи, которой не можешь себе позволить по своим финансовым обстоятельствам, рождает чувство глубокого удовлетворения в момент демонстрации и неизбывной досады, когда приходит время платить по счетам. Но встречается такое, какое можно сравнить с обучением или овладением сложным инструментом - сначала только вкладываешься, чувствуя, что ничего у тебя не получается. Зато потом, взятое остается с тобой навсегда и позволяет расширить возможности в областях, о которых прежде и не думала. Хандке из таких.

О чем книга? Да, в общем, ни о чем. Событийный план сильно уступает описательной части: ландшафты, ощущения, воспоминания и сны героя выполнены с уровнем подробной детализации, способной привести в ужас читателя, ориентированного на действие. Человек возвращается в комфорт обжитой Европы после достаточно долгого пребывания среди индейцев где-то в приполярных областях. В основу написанной в семьдесят девятом книги легли собственные впечатления писателя от длительного путешествия на Аляску, совпавшего по времени с переживанием тяжелого творческого и личного кризиса. Может быть еще и потому "Медленное возвращение домой" давалось поначалу так трудно, отчаяние автора изрядно утяжелило впечатление.

Человек по имени Зоргер, о его профессии напрямую не говорится, но предполагаю, что это геодезия, долгое время находится в социально глубоко чуждой среде: индейцы едва удостаивают замечать его, а коллега - милейший пошляк Лауффер, вызывает сильное отторжение. Единственную радость и утешение герой находит в ландшафтах, такой весьма действенный, хотя не самый распространенный вид сублимации.

Покинув Север, автриец Зоргер возвращается на родину с промежуточной остановкой в месте, которое называет домом в университетском городке на Западном побережье, где успевает пообщаться с соседями и посетить вечеринку, по-прежнему ощущая собственную чужеродность миру и окружающим. Хотя в "мире имен", возможно, не с той остротой, как среди индейцев. Трансатлантический перелет занимает много времени, состоит из нескольких промежуточных пунктов, по дороге Зоргер то и дело сталкивается с человеком, которого определяет как приятного и неуловимо схожего с собой. На одной из остановок, тот просит его о совете, для чего они договариваются встретиться в кафе.

Это немного странно, и Зоргер некоторое время колеблется, идти ли ему на встречу, но все же решает не подводить доверившегося. И вот тут оно случилось. То, за что прочту у Хандке как минимум Тетралогию. Просто потому что вхождение в мир света, который есть Бог, немыслимо хорошо в его исполнении. Потому что всякая вещь в мире имеет свой смысл. Потому, что чудовищно несправедливый в миллионе локальных проявлений, глобально мир устроен правильно и справедливо. Сомнений не остается.

– Петь, твоя очередь!
Смена на Желтунакском прииске подошла к концу, и старатели засели в камералке попить водочки, расслабиться перед новыми трудовыми подвигами. Петя БИЧ (Бывший Интеллигентный Человек) выдохнул и старательно начал ломать смерзшиеся комья вторяка, чтобы заварить чифир. Русской водки он не любил, но пил, когда в том была необходимость.
– Есть у меня одна история. О дороге домой, точнее, о возвращении – он обвёл взглядом всё помещение: геологи и экскаваторщики готовили общую чарку. Их обветренные и мозолистые руки нежно и бережно передавали друг другу ковшик, словно тот был из хрусталя. Пётр прикрыл глаза и увидел вместо ковшика прабабушкин соусник Аугартен, который хранился в его семье со времён Габсбургов.

– Слушайте же. Я с детства любил две вещи, неразрывно связанные друг с другом – уезжать, а потом возвращаться. Оставаться было не в моих правилах, так как разлуку проще переживать во время перемены мест. «Колёсики, увезите меня отсюда!», – шептал я свою мантру, садясь в трамвайчик или вдыхая запах мазута на вокзале. Я был старшим в семье, а потому рано пошел работать. Даже пришлось уехать на заработки в город, а младшие…ммм…Иван и Софья остались в деревне. Мы с ними никогда так и не смогли найти общий язык, потому что мотивацией для каждого были слишком разные вещи. Да и вращались мы по разным социальным траекториям. Словом, мир работников столкнулся с миром интеллигенции.

Пётр смущенно кашлянул и оглядел присутствующих.
– Да ладно, чего ты смущаешься, мы тебя понимаем, тут все БИЧи. Вон, Борода – кандидат математических наук, почти доктор, только защищаться не захотел. Жена выгнала за пьянство, сюда и убёг без паспорта и вещей. Или Саныч – полиглот, шпрехает даже по-китайски, переводчик с арамейского. А Ян такие пейзажи рисует, что Тулуз-Лотрек завидовал бы. А ты и вовсе немец.
– Австриец. Так о чём я?
– О разрыве между мирами и бегстве.
– Да. Так вот, о бегстве. У Рильке есть стихотворение:

Круги моей жизни все шире и шире -
надвещные - вещие суть.
Сомкну ли последний? Но, видя в мире
суть, я хочу рискнуть.

Мои жизненные круги начертаны вокруг кошки, горы и ребёнка. А призвание – страстно терпеть, не зная, что терпишь. И так жить. Я знаю, что так живут многие русские женщины, они называют это самопожертвованием. Но это неверно. Терпеть, будучи зажатым между искушением молчания, твоей личной трагедией, воспоминаниями и невозможностью видеть в жизни обыденность – вот, что заключено в мои жизненные круги. Упавшие ягоды шелковицы украсили дёрн много лет назад на побережье Далмации у дома моего дяди, и теперь я задыхаюсь от внезапно нахлынувшего чувства счастья, когда вижу эти сизые разводы на земле. Надо уметь возвращаться к своей реальности через других, особенно в этом помогают живописцы.
– Ага, - вздохнул Саныч, отставив кружку, – взаимосвязь между искусством и реальностью, реальное ощущение пространства и пройденного глазами объёма изображения.
– Именно! Это не особенность восприятия, а видение сущности пространства, которое отменяет разницу между наружним и внутренним, между опытом и реальностью, между эго и миром…
– Смотри, ты уже усыпил половину.

И точно, несколько экскаваторщиков спали, положив голову на руки, и видели во сне сизую дымку над зонтичными лиственницами Прованса.
– Они проиграли схватку за свою духовность телесности, взрослые дети. Они не могут посмотреть вглубь себя другим взглядом, так сказать, «радикальным взглядом», когда ты отсекаешь пустоту в себе, восстанавливая пространство в своей жизни ДЛЯ своей жизни – дефрагментация внутреннего мира тем сильнее, чем явственней разница между внутренним ребёнком и внешней оболо… Саныч!?
Саныч спал, по-детски раскрыв рот и приподняв брови, и тонкая струйка слюны стекала на столешницу. Петер Хандке, а ныне Петя БИЧ, потянулся, зевнул и вышел на крыльцо. Он стоял в самом сердце Уссурийского края, подпирая небо, помогая Млечному пути крутиться, и пульсировал в такт вместе с ним.

Да - нет
Ты все узнаешь из газет,
Нет - да
Из газет ты не узнаешь никогда,
Что со мною нет проводника,
До нирваны ровно полглотка,
И мне некому сказать: "Привет!"
И некому сказать: "Пока!"
Далеко домой... (Сплин)

Талантливый зритель, гениальный созерцатель не имеет ни малейшего шанса поделиться плодами своего таланта - для этого ему надо быть талантливым рассказчиком, а уже для этого безграничность видения должна ограничиться определенной формой выражения, "живое пространство" должно "структурироваться", жидкая фантазия затвердеть... и самое сложное - "я" должно выйти на "ты" (уловка "мы" не помогает). Это проклятье называется "смотри как я смотрю".
Проклятый Хандке... Как я тебя понимаю, я тоже из проклятых.
Я тоже имею этот талант созерцателя (кто знает, может, я даже гений?!), но и мне, как и тебе, не хватает таланта, чтобы им поделиться, чтобы пустить в "свое пространство", так тщательно огороженное, утоптанное, другого зрителя. Я тоже брожу по этой "бесформенной промежуточной территории", в "головокружительном многообразии, открывающемся в одном-единственном емком воображаемом образе", среди слов в пробельных пустотах, между замыслом и воплощением, на той несуществующей границе, которую можно бесконечно искать созерцанием - границе, где один оттенок окончательно переходит в другой.

Сознание само по себе есть бесформенная идеальная абстракция, пространство, создающее пространства, в которых из первозданного хаоса лепятся космические массы - вероятные звезды, или планеты, или аномалии, или пустые стерильные области - потенциал первовеществ, из которых хочет родиться речь. Это та "ускользающая перспектива", несуществующая в предметном мире "линия" горизонта. Попытка передать сознание обречена на провал, это извержение потайной плазмы, которая, чтобы не убить, должна застыть, уформиться - умереть. Текст Хандке как ландшафт: медленно движутся геологические плиты высказывания - мысль, которую тэк(с)тонические (случайная опечатка еще никогда не была так кстати) сотрясения лепят в озвученную фразу... пока она дойдет до читателя, магма выбора полностью застынет окончательно отобранными из возможных синонимами, но еще сохранит жар и пар коннотаций.

Сквозь идеально бесформенный текст Хандке моя собственная мысль проносится не цепляясь ни за одну форму, никакое напряжение извилин не в состоянии долго сосредоточиться на бесплотных фразах, мы с текстом отталкиваемся, потому что у нас одинаковая полярность... проклятый Хандке, ты попал под заклятие забвения таких не берут в Когтевран.

В бесформенных, расплывчатых, мглистых рефлексиях Хандке конденсируется тоска по дому, своему уголку (ностальгически-романтическая и бытовая, приземленная), тоска по форме как уверенности, определенности в жизни, тоска по самореализации, самоутверждению, усталость от одиночества - тоска по человеку, к которому никак не получается приблизиться. Попыток приблизиться хватает - коллега Зоргера, который так и не стал другом; брат и сестра в деревне, что не стали семьей; женщина, которая прошла неподалеку, но не стала спутницей; дитя, что не стало альтер эго, не стало другом, не стало... снова семьей.

Мир рождается исключительно через слово, иначе его никак не передашь другому (и описывать словами ландшафты Сезанна - издевательство и наглость). Часто и неслучайно Хандке возвращается к языку, своему и чужому ("Ему так хотелось за это полюбить ее на своем языке, через свой язык"), детскому и кошачьему ("еще немного – и она [кошка] породит свое первое слово"), "тому дематериализованному и все же материальному языку". Как сливаются, взаимопроникают чернота ночного неба и чернота ночной земли - так взаимопроникают понятия, очерченные языком своим и чужим, - те же самые в переводе и все-таки разные из-за языкового нетождества.

Надоевшую антиномию "форма - содержание" Хандке пытается решить наполняя форму формой, то есть форма - и есть содержание текста, объект художественно-философского исследования, более лично-художественного, чем аналитически-философского. Автор говорит напрямую: форма - это детали в ландшафте, слова в потенциале речи, сознания, настоящее в разливе времени, Родина далекая и "малая", потенциально ласковая к своему и потенциально жестокая в контексте истории, "вопияние" к Богу (а Бог - это невоплощенная фантазия), форма - это и невинность, это и... совершенное пальто - это жизнь, несмотря на то, что «традиционные формы жизни воспринимались большинством того поколения как "смерть"».

Хандке пытается нащупать форму принципиально неформализируемых понятий. И называя их, естественно, сужает их, примитивизует, но и доносит до читателя - чтобы объяснить море, иногда нужно принести его в ладонях, по крайней мере часть характеристик (мокрота да солёность) останется.
Он думает время (после Пруста): "давнее прошлое слилось с настоящим" и «мне захотелось встряхнуть хорошенько настоящее, встряхнуть "как маримбу", дабы заставить его звучать и тем самым попытаться его сохранить».
Блуждая в билингвизме, Хандке думает родину «молчаливую жизнь регулярных форм в тишине», где "небо вливается в мощеные мостовые", лепит ее в воспоминаниях из вязкого материала идеологем, детских до-языковых экспрессий, «диалектов, считавшихся некогда "акцентами души"».
Хандке думает... кошку, которая одна живая, объемная, одна полноценно принадлежащая более как трем измерениям спокойно, гордо проходит через двумерные страницы текста - "мелкое монументальное животное", оно одно знает и молча скрывает тайны совершенной формы.
Думает человека как безграничность ландшафта с незаметными границами перехода оттенков, но все-таки (особенно в сравнении с кошкой) принадлежащего не миру, а тексту, то есть двум измерениям х да у (особенно это заметно в "По деревням"). При думании человека Хандке сторонится индивидуализации. Попытка вещания героев в Санкт-Никогдабурге неудачна, герои не обретают формы, остаются говорящими абстракциями. Называя в другой книге ребенка девочкой, автор отдает предпочтение бесполому рассказу. Читателю трудно проникнуться слишком личными рефлексиями автора, но иногда в абстрактном акварельном пейзаже, пропущенном через мясорубку подсознания конкретного зрителя, проступают "пятна Роршаха" и конкретизируются в очерченный рисунок (индейскую маску?).

Проклятый Хандке... Как я понимаю твою муку "чувства бесформенности", обреченную на неудачу попытку вогнать невыразимое в оболочку фразы. Созерцание, "право писать" не дает, к сожалению, мастерства писать, многие неуклюжести - точно насыпавшийся в туфли песок, который мог бы иллюстрировать особенный ландшафт, указывать характеристики почвы, но только натирает ноги - не до ландшафта...

Моя эмпатия (которая почти дотягивает до симпатии) рождается не через слова, а через промежутки между слов... я физически чувствую страдание автора, бессилие в формализации пространства, и я понимаю "мечту иметь возможность ограничиться чистым изображением этих форм, без объяснений".

Па-беларуску першатэкст...

Тут...

Таленавіты глядач, геніяльны сузіральнік не мае ані найменшага шанцу падзяліцца плёнам свайго таленту - для гэтага яму трэба быць таленавітым апавядальнікам, а ўжо для гэтага бязмежнасць бачання павінна абмежавацца пэўнай формай выказвання, "жывая прастора", плыўная фантазія мусіць "структуравацца" і найскладанейшае - "я" павінна выйсці на "ты". Гэта пракляцце - "глядзі як гляджу я".
Пракляты Хандке... Як я цябе разумею.
Я таксама маю гэты талент сузіральніцтва (хто ведае, можа, я нават геній?!), але і мне, як і табе, бракуе таленту, каб ім падзяліцца, каб пусціць у "сваю прастору", так старанна апісвальную, абгароджаную, утаптаную, іншага гледача. Я таксама блукаю па гэтай "бясформавай прамежкавай тэрыторыі", у "головокружительном многообразии, открывающемся в одном-единственном емком воображаемом образе", сярод словаў у прабельных пустотах, паміж задумай і ўвасабленнем, на той няіснай мяжы, якую можна бясконца шукаць сузіраннем - мяжы, дзе адно адценне канчаткова пераходзіць у іншае.

Свядомасць сама па сабе ёсць бясформавая ідэальная абстракцыя, прастора, якая сама стварае прасторы, у якіх з першатворнага хаосу лепяцца касмічныя масы - патэнцыйныя зоркі, або планеты, або анамаліі, або пустая стэрыльная прастора - імавернасць першарэчываў, з якіх хоча нарадзіцца маўленне. Гэта тая "ускользающая перспектива", няісная насампраўдзе "лінія" далягляду. Спроба перадаць свядомасць асуджаная на правал, гэта вывяржэнне патаемнай плазмы, якая, каб не забіваць, мусіць застыць, уформіцца - памерці. Тэкст Хандке як ландшафт: марудна рухаюцца геалагічныя пліты выказвання - думка, якую тэк(с)танічныя (выпадковы абдрук яшчэ ніколі не быў так дарэчы) страсенні лепяць у прамоўленую фразу... пакуль яна дойдзе да чытача, магма выбару цалкам застыгне з канчаткова наліплымі магчымымі сінонімамі, але яшчэ захавае жар і пару канатацый.

Дасканала бясформавы тэкст, так што мая ўласная думка праносіцца скрозь яго не чапляючыся ні за адну форму, ніякае напружанне звілінаў не здатнае доўга засяродзіцца на фразах, мы адштурхоўваемся, бо маем аднолькавую палярнасць, пракляты Хандке, ты трапіў пад заклён забыцця.

У бясформавых, расплывістых рэфлексіях Хандке кандэнсуецца туга па доме, сваім куточку (настальгічна-рамантычным і побытава-прыземленым), туга па форме як упэўненасці, вызначанасці ў жыцці, туга па самаакрэсленні, самаспраўджванні, стома ад адзіноты - туга па чалавеку, да якога ніяк не атрымліваецца наблізіцца. Спробаў наблізіцца багата - калега Зоргера, што не стаў сябрам; брат і сястра ў вёсцы, што не сталі сям'ёй; жанчына, якая прайшла непадалёк, але не стала спадарожніцай; дзіцё, якое не стала альтар эга, не стала сябрам, не стала... зноў сям'ёй.

Свет нараджаецца выключна праз слова, інакш яго аніяк не перадасі іншаму (і апісваць словамі ландшафты Сезанна - здзек ды нахабства). Невыпадкова зноў і зноў думка вяртаецца да мовы, сваёй і чужой ("Ему так хотелось за это полюбить ее на своем языке, через свой язык"), дзіцячай і кашэчай ("еще немного – и она [кошка] породит свое первое слово"), "того дематериализованного и все же материального языка". Як зліваюцца, узаемапранікаюць чарната начнога неба і чарната начной зямлі - так узаемапранікаюць паняткі, патэнцыйна акрэсленыя мовай сваёй і чужой, - тыя самыя ў перакладзе і ўсё-такі розныя праз моўную нятоеснасць.

Надакучлівую антыномію "форма - змест" Хандке спрабуе вырашыць напаўняючы форму формай, то бок форма - і ёсць змест тэксту, аб'ект мастацка-філасофскага даследавання, больш асабова-мастацкага, чым аналітычна-філасофскага. Аўтар кажа наўпроста: форма - гэта дэталі ў ландшафце, словы ў патэнцыяле маўлення, свядомасці, цяпершчына ў повені часу, Радзіма далёкая і "малая", ласкавая і жорсткая, лямантаванне ("вопияние"), форма - гэта і нявіннасць, гэта і дасканалае паліто - гэта жыццё, нягледзячы на тое, што «традиционные формы жизни воспринимались большинством того поколения как "смерть"».

Хандке спрабуе намацаць форму прынцыпова нефармалізоўных паняткаў. І называючы іх, натуральна, звужае іх, прымітывізуе, але і даносіць да чытача - каб растлумачыць мора, часам трэба прынесці яго ў жмені, прынамсі частка характарыстык (мокрасць ды салёнаць) застанецца.
Ён думае час (пасля Пруста): "давнее прошлое слилось с настоящим" і «мне захотелось встряхнуть хорошенько настоящее, встряхнуть "как маримбу", дабы заставить его звучать и тем самым попытаться его сохранить».
Блукаючы ў білінгвізме, Хандке думае радзіму «молчаливую жизнь регулярных форм в тишине», дзе "небо вливается в мощеные мостовые", лепіць яе ва ўспамінах з воглага матэрыялу ідэалагем, дзяцінных да-моўных экспрэсій, «диалектов, считавшихся некогда "акцентами души"».
Хандке думае... кошку, якая адна жывая, аб'ёмная, адна паўнавартасна належная больш як тром вымярэнням спакойна, ганарліва праходзіць праз двухмерныя старонкі тэксту - дробная манументальная жывёлінка, якая ведае і моўчкі хавае таямніцы дасканалай формы.
Думае чалавека як бязмежнасць ландшафту з незаўважнымі межамі пераходу адценняў, але ўсё-такі (асабліва ў параўнанні з кошкай) прыналежанага не свету, а тэксту, то бок двум вымярэнням х ды у (асабліва гэта заўважна ў "По деревням"). Пры думанні чалавека Хандке ўцякае ад індывідуалізацыі. Спроба прамаўлення герояў у Санкт-Ніколібурзе няўдалая, яны застаюцца гаваркімі абстракцыямі. Называючы дзіця дзяўчынкай у іншай кнізе, аўтар аддае перавагу бясполаваму аповеду. Але чытач не толькі "замінае" аўтару, але і дапамагае: нейтральны пейзаж, прапушчаны праз мясарубку падсвядомасці канкрэтнага гледача, абавязкова займее ўзор, праступяць "плямы Роршаха", што складуцца ў акрэслены малюнак (індзейскую маску?).

Пракляты Хандке... Як разумею я тваю пакуту "пачуцця бясформавасці", марную спробу ўвагнаць невыказнае ў абалонку фразы. Сузіральніцтва, "права пісаць" не дае, на жаль, майстэрства пісаць, многія нязграбнасці - рыхтык набраны ў чаравікі пясок, які мог бы ілюстраваць адмысловы ландшафт, паказваць характарыстыкі глебы, але толькі муляе - не да ландшафту...

Але мая эмпатыя (што амаль дастае да сімпатыі) паўстае не праз словы, а праз прамежкі між словаў... я фізічна адчуваю пакуту аўтара, абмежаванасць у фармалізацыі прасторы, я разумею "мечту иметь возможность ограничиться чистым изображением этих форм, без объяснений".