Рецензия на книгу

• 

  ta_taisha22 ноября 2016 г.

  В поисках формы забыть содержание.

  "Раз в сто лет я открываю уста, чтобы говорить, и мой голос звучит в этой пустоте уныло, и никто не слышит... И вы, бледные огни, не слышите меня... Под утро вас рождает гнилое болото, и вы блуждаете до зари, но без мысли, без воли, без трепетания жизни. Боясь, чтобы в вас не возникла жизнь, отец вечной материи, дьявол, каждое мгновение в вас, как в камнях и в воде, производит обмен атомов, и вы меняетесь непрерывно."
  Антон Павлович Чехов.

  Я, родившаяся и выросшая на берегу великой сибирской реки, обычно, стоя на крутом высоком берегу, смотрела на воду, стремительным потоком несущуюся на север, на далекий низкий, весной и летом затопляемый , поросший камышом и низкими кустами берег, была поражена этой свинцовой, даже в яркий летний полдень, водой налитой в гранитные берега другой реки, катившей свои воды с востока на запад. Впервые я видела реку, бегущую не вдоль меридиана, а по параллели. И хотя Нева (проговорилась!) не шире моей родной реки, а скорее наоборот, именно это ощущение налитости «до краев» придавало величия всей картине.
  Вот так я стала рядом с Зоргером на берегу неназванной индейской реки, реки живущей так же, как и во времена «Золотой лихорадки» и, даже, раньше. Монументальный пейзаж, монументальные формы.
  Но тут по берегу расселись импрессионисты, и на их полотнах эта величественная картина распалась на пятна, блики… Все несколько нечетко, несколько размыто. Не важен сюжет, не интересен герой, - важна импрессия. Впечатление! Слова в романе ложатся яркими сочными мазками, мир ярок, как на картинах Моне, - ярок, размыт, несколько литературен, а читатель смотрит со стороны, любуясь, но не вникая в детали.
  
  И когда в следующей части тетралогии все начинает закручиваться вокруг Сезанна, все выглядит вполне закономерно. Повторяющиеся мотивы, повторяющийся, но всегда разный пейзаж…

  Сто с лишним страниц… и ни о чем.

  
  После всех импрессионистов и постимпрессионистов, вдруг, простая бытовая история , ну, была бы совсем простая, если бы ребенок остался с матерью, а не с отцом. Но нет, Петер Хандке не таков! Нет, он не может просто написать об особенностях воспитания дочери одиноким отцом. Опять все намеки, наброски. Отстраненность не только от матери ребенка, но и от самого ребенка. Ребенок не имеет внешности, имени, пола… Да, даже пола, ощущение, что ребенок оказался все-таки девочкой, просто для того, чтобы отделить его от остальных героев тетралогии. Чтобы мы не подумали, что описывается детство Зоргера или, допустим, Грегора.
  

  
  ...здесь он проклинает те не ведающие собственного бытия ничтожества, которым для сложения личной биографии требуется история, ибо без нее они не могут жить, и здесь он проклинает свою историю и отрекается от нее...

  И опять все возвращается к импрессионистам.
  

  Зато в четвертой части импрессионистам делать нечего. Здесь мне видятся даже не абстракционисты. Здесь были примитивисты – любимый Петером - Пиросманишвили.

  
  Встали, по очереди, на стульчик и рассказали свой текст: "Люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени..." Что-то вроде этого. Местами умный, местами правильный, но такой нудный, что опять читаешь, как будто плывешь в потоке слов, лениво глядя на берега.
  

  
  Моим идеалом является мягкая акцентуация и убаюкивающее разворачивание повествования

  Вот уж что верно, то верно. Если вы страдаете бессонницей и хотите чувствовать себя интеллектуалом, рекомендую – Петер Хандке «Тетралогия». Убаюкивает!

  Д. П. 2016, ноябрь, бонус, команда "ЛитераDura"

  5

  65