Людоед

Эта книга совершенно не из тех, которые можно рекомендовать. Я даже и пытаться не стану.
Мне кажется, абсолютно нельзя предугадать заранее как она отзовётся в человеке. Не исключено, что к ней надо прийти внезапно и застать её врасплох. Не просчитывая заранее результат, бултыхнуться в её омут. А дальше уже как сложится. Понравится - отлично. Не зайдёт, не выплывешь - всё равно не обидно. Капельку жаль - это да. Но в целом, повода расстраиваться нет, потому что не мust read она, как ни крути.

Первое о чём не терпится сказать, так это о стиле. Цветистые, шикарные фразы. Просто пальчики оближешь! Поначалу через них продираешься как сквозь терновый куст, но через какое-то время привыкаешь и, широко разведя руки, паришь в них, замирая от восторга. Сплошное удовольствие. Даже если не понимаешь всю глубину и суть, даже если не можешь разгадать авторский замысел, даже если мимо тебя проходят все аллюзии, метафоры и прочие высокородные тонкости притчевого повествования - можно просто кайфовать от процесса чтения. Прочитал фразу, погонял её во рту как конфетку и - каааайф!! Лично я словила его по полной.
Что именно процитировать сложная задача, глаза разбегаются от щедрого выбора. Просто на любом месте раскройте книгу и пожалуйста:

Или

Второй безусловный повод замирать от восторга: атмосфера. Слово, конечно, изрядно потравленное бесчисленными повторами и избитое, словно старая боксёрская груша, но смысл свой не теряет, ведь правда? И, признаться, гоняюсь я всегда за этой пресловутой "атмосферой", и безмерно ценю, когда нахожу.

Что касается самого сюжета, то совершенно не желаю ковыряться в домыслах и объяснениях сути. Для каждого они будут свои. Допускаю, что даже сюжет будет для каждого свой. Замечу только, что обычно меня раздражает "Вступительное слово", вынесенное в начало книги. Но здесь оно оказалось как нельзя кстати. Помогло.
Мадам Снеж в образе Германии, образ старого генерала-отца, Счётчик Населения, вечный холод, танец до упада, убегающий мальчик, девочка - совесть нации?.. Неважно. Накидывайте какие хотите смыслы, такая книга от этого только выигрывает.

Поговорить о ней с другом, обсудить её, уверена, было бы очень интересно. Мне пока не с кем) Но я терпелива. А вдруг...

Дальше...

"Ghost rider motorcycle hero
Hey, baby baby baby, he's a lookin' so cute
Sneak around-round-round in a blue jump suit"

  Американским литературным постмодернизмом я увлёкся около пяти лет назад, когда после удачного прочтения «Радуги тяготения» Томаса Пинчона и первой неудачной попытки прочесть «V.» , я начал читать больше книг, которые попадались мне в различных списках типа "the best of postmodern novels". Меня завлекли эти книги по той причине, что они доставляют мне самое большое удовольствие от процесса их чтения в сравнении с другими художественными книгами, при этом помимо обычного удовлетворения жажды филологического кайфа эти книги тренируют мои способы фильтрации и обработки окружающей меня информации, поэтому я умышленно стараюсь читать самые сложные художественные книги, потому что от них можно получить больше всего пользы как и в плане удовольствия, так и в практическом плане. Для меня чтение художественных книг - один из способов познания окружающего мира, желательно с территориально отличной от моего местонахождения культурой, и при этом, чтобы он (мир) не был совсем уж прям "вещью в себе". Я стараюсь читать самые сложные книги, но которые прошли проверку временем, критикой и самое главное - победили забвение, то есть я читаю мейнстрим, но тот мейнстрим, о котором большинство говорит лишь то, что это сложная книга, но при этом есть меньшинство (это может быть как и проверенный читатель с goodreads, так и наводка от товарища), которое в своём описании как-то привлекательно для меня раскрывает сложности этих книг.

  И получилось так, что почти все книги из этого пула, которые я хотел или до сих пор хочу прочесть, я прочёл. Остались лишь «The Public Burning» Роберта Кувера и «The Tunnel» Уильяма Гэсса - конечно, ещё есть невообразимое даже приблизительно мною число книг "американского постмодернизма", которые я не прочёл, но вот для того, чтобы я сам себе мог сказать "всё, теперь я в этом разобрался", мне осталось прочесть две книги. А ещё четыре дня назад их было три, и в их числе была работа Джона Хоукса «The Cannibal» , которая в переводе Макса Немцова называется "Людоед" и впечатлениями от прочтения которой я с вами сейчас поделюсь.

  То, что "Томаса Пинчона "Людоед", среди прочего, вдохновил на его великую"Радугу тяготения"" и то, что он имеет такое название - угрожающее, необычное и провокационное на узнавание, что же за ним скрывается, вкупе с его относительно небольшим объёмом вместе с той фотографией, что я добавил в конец рецензии и другими факторами сыграло мне на руку, и я захотел его прочесть. Я мог бы его прочесть и в оригинале, но меня отпугивало то, что "особенности набоковского зрения в нём очевидны" (эти две цитаты о "Людоеде" находятся на его обложке) - я не сильно дружу с "особенностями набоковского зрения", потому что до сих пор не видел пользы его примерять на себя на долгое время, а самое главное - оно мне не всегда бывает интересным, хоть я его и уважаю как читатель и признаю Набокова как "протопостмодерниста", работая с которым я лучше могу понять Пинчона, например, но ни на йоту порой не приближаясь при этом к synchronicity с творчеством самого Набокова. Посему, когда долгожданную книгу наконец-то стало можно приобрести, то я её приобрёл, а за сохранение при переводе на русский язык "особенностей набоковского зрения" я был спокоен, ведь над переводом и его редактурой работали проверенные профессионалы, которым я знаю, что могу доверять (доверие снова подтвердилось уже теперь, когда я дочитал книгу).

  Теперь же передо мной стоит вопрос: дело в том, что чтобы кто ни говорил, но самое важное при первом чтении художественной книги - сюжет, а "Людоед" особенно слит воедино со своей формой и сюжетом, но спойлерить я не хочу. Чтобы говорить лишь о его художественных чертах, преодолев тем самым спойлерство - я не профессиональный филолог и не занимаюсь разжевыванием (тем более - кому это надо?) его художественных особенностей вроде "эпитетов", "скрытых смыслов", "что на самом деле хотел сказать автор". "Людоед" - это одноразовая головоломка, чья прелесть в том, чтобы собрать её самому, без чьей-то помощи, потому что в процессе такого чтения (без опоры на уже существующие рецензии или предисловие) раскрывается его огромная и ни на что непохожая художественность, и находится очевидный ответ на то, что же так восхитило в нём Томаса Пинчона и что он взял на вооружение. Ответ прост и не содержит спойлеров: он взял форму повествования, которая в пределе стремится к тому, чтобы голос автора был не слышен читателем. Кто-то сразу скажет - "а повествование от первого лица или же описание от третьего лица чем тебе не угодило (а в «Смерть Артемио Круса» от второго лица ведётся рассказ в определённых частях)?". Дело в том, что всё равно голос автора во время чтения почти всегда бывает постоянно слышен, порой даже как полёт назойливого комара, а вот в "Людоеде" его не слышно мне было в первых главах вообще (лишь в последних частях, да и то с натяжкой, просто головоломка сложилась тогда). Вам кажется - да что такого, ничего необычного, но я посмотрю на ваши рецензии, когда вы прочтёте "Людоеда", и сколько людей будет писать о том, что по непонятным для них самих причинам им было сложно его читать (в книге нет постмодернистской энциклопедичности, ведущей к её сложности для читателя, но в ней так же нет и джойсовских изысков, или же прустовской пустопорожности - то есть модернистского "извращения" над формой повествования), хотя перевод построен кристально чистым для понимания (мне кажется, что переводчику даже не было возможности в нём разгуляться, так как каждое слово в нём - на своём месте и в отдельности предложения проще некуда, но когда ты пытаешься связать эти сначала предложения, затем абзацы, потом части воедино, то оно как бы и складывается, но похоже на Франкенштейна и всё время думаешь, что может ты невнимательно читал, но после очередной самопроверки обнаруживаешь - да нет, я всё [вроде] понял и ничего не упустил, значения всех употребляемых автором слов мне ясны, а история всё равно не становится от этого "укрощённой" - проинтерпретированной [как сказала бы Сьюзен Сонтаг ]), и даже сюжетную головоломку сложить оказалось не сложно - то, что поначалу казалось бредом фолкнеровского героя «Шума и ярости» Бенджи (в смысле формы рассказа), потом обернулось обычным рассказом без каких-то умышленных усложнений формы повествования. Так в чём же дело?

 Ответ на вопрос я нашёл от самого Джона на Википедии:

"I began to write fiction on the assumption that the true enemies of the novel were plot, character, setting and theme, and having once abandoned these familiar ways of thinking about fiction, totality of vision or structure was really all that remained."

"Я начинал писать художественное произведение основываясь на том предположении, что настоящими врагами романа были сюжет, персонажи и лейтмотив, и однажды оставив эти привычные пути мышления о художественном произведении, совокупность изображения или структуры было всё, что осталось"

  Для меня самым точным сравнением "Людоеда" является не его очевидное сравнение с оптикой Набокова, а с оптикой Саши Соколова и его работой «Между собакой и волком» . В ней, так же как и в "Людоеде", есть частое использование редко используемых в устной речи слов, которые совместно с предумышленным автором постоянным переключением "читательского видоискателя" то с одного объекта, то на другой, заставляют читателя попотеть для того, чтобы перед ним раскрылась его красота. Я только наводил фокус на персонажа, а автор тут же показывал мне что-то новое, на что нужно было заново направлять видоискатель и делать изображение в фокусе (конкретно - на абзац, потому что Джон Хоукс не стал всё сваливать в кашу, то есть не стал делать явного усложнения таким простым модернистским способом - он пошёл более сложным путём - путём оттачивания смысловой и информационной точности предложений как формы смысла [как контейнера], при этом постоянно перескакивая на разные частоты, будто совершая псевдослучайную перестройку рабочей частоты (ППРЧ) - это ППРЧ позволяет повысить помехозащищённость системы [не устойчивость, а именно защищенность - то есть способность дать ответный удар по преднамеренной или непреднамеренной частотной помехе, а применительно к тексту - дать ответный удар читателю, который хочет по-быстренькому его прочесть, написать что-то в свой блог или записать видео на ютубе, дабы стать в глазах своей аудитории на +1 книгу умнее]), что так похоже на стиль Томаса Пинчона (а уже потом можно говорить о том, что для описания Зоны в "Радуге тяготения" Пинчон позаимствовал стиль описания места действия у "Людоеда" Хоукса).

  "Людоед" заставил меня поработать, завоевав в итоге своё заслуженное место в моей домашней библиотеке, раскрыв для меня портрет того, что называется "Злом" (но не в том смысле слова, что вы подумали, а в игровом - в духе DOOM'овского Ада).

(кто изображён - читайте тут)

Роман Джона Хоукса “Каннибал” впервые опубликован в 1949 году, когда автору было всего 23 года. Роман разделен на три части. Первая и последняя части написаны от лица рассказчика, Цицендорфа, который вынашивает безумную идею убить американца-надзирателя оккупированного городка и начать бунт против “захватчиков” Германии. Средняя часть представляет собой рассказ от третьего лица: фрагменты воспоминаний о Стелле Сноу, хозяине таверны Германе, его сыне Эрнсте (будущем муже Стеллы) и о таинственном англичанине по имени Кромвель — то ли союзнике, то ли шпионе.

Если безумство и разруха 1945 года представляют послевоенную картину, тогда вторая часть романа — промежуток между 1914 и 1918 годами — раскрывает картину довоенной Германии с ее империалистическими амбициями, жаждой битвы и иллюзорными мечтами о славе. Автор демонстрирует внутреннюю связь между мечтами 1914 года и разрухой 1945го, убийством и бунтом обитателей психиатрической больницы. Ужас, отраженный в названии романа, вырвался на волю и поглощает героев.

Тем не менее, в написанной в сюрреалистичном (или анти-реалистичном) ключе истории можно выделить основную мысль о разрушительном материальном и моральном воздействии, какое оказали на Германию нацисты и Вторая мировая, в то время как средняя часть романа прослеживает корни эти ужасов в немецком империализме и унизительном поражении 1918 года.

Это странный и кошмарный мир, где лечебница для душевнобольных является самым очевидным символом безумия, которое охватило Германию. Цицендорф, — нацист, фанатик и приверженец крайних мер, собирающийся освободить свою страну от американских оккупантов. С этой целью он подготавливает ловушку для Ливи, американского солдата, патрулирующего местность на своем мотоцикле и, как оказалось, отвечающего за большую часть Германии. Попавший в засаду Ливи убит, и под конец романа Цицендорф становится новым фюрером.

Наряду с Цицендорфом этот сюрреалистичный мир населен персонажами, или лучше сказать прототипами персонажей, поскольку их вряд ли можно охарактеризовать в традиционном ключе. Среди них Герцог-каннибал, пьяница-Переписчик, играющий на трубе герр Стинтц и любовница Цицендорфа Ютта, отчаянно выискивающая в нём намёки на любовь, на которую Цицендорф не способен.

Нельзя сказать, что роман читается легко, он также не особо увлекательный. Довольно тяжело выделить сюжет: когда фокус рассказа перемещается из одного времени в другое, читатель не понимает, как связаны герои из 1914го с героями из 1945го; единственным персонажем, представленным и в том и в другом времени, является главная героиня романа, Мадам Сноу. В 1914ом Стелла Сноу — подающая надежды певица в клубе, дочь немецкого генерала, в 1945ом она содержит пансион в бедном городке Спитцен-на-Дейне. Повествование фрагментированно, сюрреалистично, не связано традиционными понятиями времени и места.

Достаточно трудно воспринимать роман на каком-либо ином уровне, кроме как интеллектуальном, поскольку для эмоций и симпатий практически не остаётся места. Единственным персонажем, кто хоть как-то вызывает сочувствие, является Ютта. Пробираться сквозь текст также нелегко, “Каннибал” определённо входит в число романов, от которых нельзя отвлекаться, в противном случае есть риск через пару абзацев потерять нить повествования и остаться наедине с непониманием и без надежды на дальнейшее прояснение.

Произведение может обрести своего читателя среди любителей нереалистичного, вязкого, засасывающего повествования. Местом действия выбрана Германия, но это не совсем та узнаваемая историческая Германия, скорее, наиболее наглядный пример разорённого от войны и унижения общества, не сумевшего осуществить свои безумные мечты. Вполне прослеживается связь с романом Кафки “Америка”, на который “Каннибал” как бы является ответом: роман американца о Германии в противоположность немецкому роману об Америке. По настроению безысходности “Каннибал” напоминает “Котлован” Платонова, а гнетущей атмосферой нисхождения во ад — “Педро Парамо” Хуана Рульфо.

Джон Хоукс - весьма интересный и сильный автор, малоизвестный российским читателям.

Роман "Каннибал" был опубликован в 1949 году, когда тема послевоенной разрухи и последующего восстановления была наиболее острой.

Место действия - немецкий городок Спитцен-на-Дейне, в 1945 году оккупированный американцами. Произведение разделено на три части: первая и третья - 1945 год, вторая - между 1914 и 1918. Средняя часть описывает воспоминания о Стелле Сноу, её будущем муже Эрнсте, сестре Ютте. Внешняя обстановка - довоенная Германия с её империалистическими амбициями. Первая и третья части - это собственно то, что получилась. Атмосфера разрухи напоминает по ощущениям картину, показанную Германом в фильме "Трудно быть Богом". Такое средневековое дикое общество, где ещё слышны отголоски выстрелов и возможен каннибализм. А если по сути, то представляет из себя кафкианский мир с элементами сюра в духе Алехандро Ходоровски (многие рецензенты упоминают Хуана Рульфо, но как раз его я пока не читал, поэтому ассоциации из собственного читательского опыта).

Главный герой, фанатичный и амбициозный Цинцендорф, в итоге способствует убийству одного из смотрящих оккупантов, американца Лири (того самого американца на мотоцикле), и становится новым фюрером. Пожалуй, одна из сильных и символичных сцен - бунт в лечебнице для душевнобольных, которая очень органично сочетается с атмосферой ужаса, страха и безумия в Германии сразу после войны.

Роман не самый легкий. Стиль местами сильно напоминает фолкнеровский, но самое сложное у Хоукса - язык. В романе часто используются не самые общеупотребительные английские слова. Буду честным, не все понял в романе (особенно некоторые сюрреалистические сцены и линию Баламира), еще к нему вернусь, когда стаж чтения на английском будет поболее.

- В чём разница между писателем и сочинителем?

• Сочинители сочиняют, писатели пишут.

  Хоукс писатель. Конечно, он сочинил сюжет, довольно незатейливый (может, и сочинять не надо было: историй о вожде, сидящем в условном Новокукареково или вот Шпицене-на-Дайне и плетущем интриги и заговоры с целью восстановления условного Былого Величия даже в истории Москвы не одна и не две, поди и в других местностях не меньше, - бери готовую коллизию да обрабатывай напильником), и героев, - но куда важнее сюжета и героев то, что он понаписал вокруг них.

• история, сочиненная Хоуксом;
• история, описанная Хоуксом;
• история, рассказанная героем, редактором.