A Void

Лишь вчера глянула азиатскую сказку "Jian Shang Die". Действующая фигура Янь вещал там, как люди придут в смятение, если исчезнут растения, букашки, зверьё. А книга Перека явила мне сие, не зря именуясь дивным названьицем, изрекает - фьють, тю-тю, ищи-свищи и следа нет, ау-не ау, а буквы "е" не сыскать. Разинув варежку, вглядываюсь в текст: метафикшн, абсурд, фарс, аллюзии, насмешка над растрачивающим ресурсы людьём, витраж, читабельная медитация, испытание таланта лингвиста, пренебрежение единицей ради неизбитых сюжетных виражей, иных впечатлений читающих, изыски, каверзы, галлюцинации, удивление причудам. Наблюдала на манер "Исчезания" ситуацию в сериале "Дарреллы" - брат изъял букву "s", дабы писатель не загнул с выраженьицем "sex" . И как ? Я танцую эту дичь и стряпатель мирка пляшет здесь же. Где ? Найдите Перека за чащей забав, за кривлянием и пленяющей симметрией ритма сказания. Вальсируем в лабиринте, идём нужным путём, абстрагируемся. Сказитель-партнёр ведёт, я же не ведаю, куда мы. Вижу Чешира, лицезрею исчезающую ухмылку - Алиса застыла, не в себе, безумна и счастлива.
А теперь начните изыскание - где на карте сей буква-бублик, буква-зеница, буква-крапка ?

ВСЕ УМРУТ
(Смерть придет с бухты-барахты)

ВСЕ умрут, исчезнут, улетучатся, испарятся, иссякнут, сгниют, разрушатся, так как Смерть ищет, преследует, вынюхивает и заявится, нагрянет, настигнет, шандарахнет
ВСЕХ: умных и глупых, старых и юных, бедных и имущих, злых и гуманных.
ВСЕХ навестит смерть, как – не имеет значения:
закидают камнями или забьют дубинками,
зарежут, юзая наваху, кинжал, надфиль для раскалывания льда,
убьют на дуэли или в драке,
застрелят,
превратят в пылающий факел, в смердящий истлевший труп, в пепел,
жахнет электрический разряд,
задавит прицеп (цемент-гипс-арматура),
съест акула, питбуль иль иные псы,
удушит застрявший в трахее бараний крестец,
выхлебает изнутри гигантская аскарида,
шарахнет инфаркт,
изведет бесхлебье,
загубит хлад, стужа, дубарь,
рассечет на части гигантская статуя из гипса;
измучит childbirth: и мать, и ребенка,
скрючит истерика и при падении расшибется башка,
навернет и бултыхнет в резервуар с нефтью,
ухандакает случайный суицид,
ликвидируют убийства масс,
свалит эпидемия,
изведет исхудание, усыхание, уменьшение, усечение, исчезание.

ВСЕ УМРУТ

Дальше - о книге

*
Узнав, что у романа Перека La Disparition два перевода, да еще и с разными названиями, заинтересовалась и скачала сразу оба. Начав с предисловия к «Исчезновению», поняла, в чем вся соль: в оригинале роман Перека представляет собой роман-липограмму (во всем тексте, написанном на французском, вы ни разу не встретите буквы е), а переводчики «Исчезновения» от такой литературной игры отказываются. Зато Валерий Кислов, переводчик «Исчезания», решил повторить подвиг Перека и скорее даже не перевести эту книгу, а пересказать ее, при этом полностью игнорируя в тексте букву О. В авторском послесловии он сам признается, что ради литературной игры, предложенной Переком в этой книге, ему (переводчику) пришлось порой не только изменять слова, но и идти на более ощутимые ухищрения:

Таким образом, если вы непременно хотите оценить литературную игру, которая составляет ядро этой книги, то я бы рекомендовала читать «Исчезание», а не «Исчезновение». Ну а если учитывать то, что (по большому счету) именно литературная игра и представляет в этой книге интерес – по крайней мере, для массового читателя – то я бы настойчиво рекомендовала читать именно «Исчезание».

Конечно, читатели перевода оценят уже не мастерство Перека в этой литературной игре, а мастерство самого переводчика. Благодаря этому переводу-пересказу мы можем понять, «прикинуть», с помощью каких средств в принципе возможно это – более трехсот страниц художественного текста, в котором ни разу не встретится одна из наиболее употребимых гласных.

Конечно, прежде всего это реализуется за счет средств синонимии, однако не так уж это порой и просто. Подобранный синоним может «выходить за рамки» нейтральной лексики, используемой в тексте, и эти слова (архаизмы, жаргонизмы, англицизмы и т.д.) не могут не обратить на себя внимания при чтении. Таким образом происходит переплетение нейтральной и стилистически маркированной лексики, своеобразное взаимопроникновение слоев одного языка, а также разных языков. Ну а если вспомнить, что арсенал переводчика «Исчезания» напрочь лишен, к примеру, большинства местоимений и качественных наречий (яркая цитата из послесловия автора: «Наречия у нас падали, как мертвые мухи»), то вполне закономерны изменения на уровне грамматики и синтаксиса. А там уже и до «мутации» текста рукой подать.

Несколько ярких примеров из текста «Исчезания»:

выскребывал из уха серу, а из нюха – козявки - оригинальная замена слова «нос»;

Артюр Рембауд, Федр Тютчев, Михаил Юрьев – вынужденные писательские имена/фамилии-неологизмы (вместо Рембо, Федора, Лермонтова); особое внимание заслуживает и альтернативный вариант стихотворений этих и других поэтов, приведенный в тексте, – конечно, без единой буквы О (представьте себе, ее нет даже в «Гласных» Рембо!);

нирвана, аватара, кайф, видение Гуру, явление Всевидца, встреча с Истинным Знанием, единение с Великим Всем, причастие к Универсуму, катарсис – текст пестрит рядами синонимов (этот – лишь один из примеров), что еще раз доказывает: язык может быть богатым, даже если текст лишен одной из наиболее распространенных гласных;

выверенный курс бакса ($) – жаргонизм + знак валюты как способ замены слова доллар;

разыскания, заежился, теплынь, мазила – малораспространенные и явно экспрессивно окрашенные синонимы слов розыски, поежился, тепло, художник;

на темень глядя – альтернатива фразеологизму на ночь глядя;

мурашки на эпидерме – вместо слова кожа часто используется именно этот вариант;

Хыльга, Скаутланд-Ярд, Дракуний из Лах-Несса – еще несколько вынужденных изменений в именах собственных;

направился в night-club, вышли за рамки numerus clausus – иногда (крайне редко) используется переводчиком и такой вариант для выхода из положения;

спикать на инглише – ну или вот такой вариант.

Признаюсь, эта литературная игра меня очень захватила. А больше – ничего в книге не тронуло. Разве что еще впечатлило количество разнообразных смертей, которыми щедро усыпаны страницы. Интригующее абсурдно-ничегонепонятное начало и такой же конец. А всё остальное – какое-то фарсовое детективное расследование, истории в духе то сказок Шахерезады, то индийских фильмов («Я твой брат!», «Он наш отец!», «Это его мать!») – прошло мимо.

Все же я считаю, что книга эта для среднестатистического читателя ценна и примечательна именно как эксперимент с языком. Содержание здесь второстепенно. Или же – второй вариант – нужно быть очень-очень опытным читателем (не среднестатистическим, как понимаете), чтобы понять все отсылки и аллюзии в этом романе. Об этом есть информация и в послесловии к роману, но оно же может еще больше запутать. По крайней мере, для меня завеса не приоткрылась, а все эти отсылки к неизвестной могиле матери и мотивам исчезания, связанным с биографией автора, показались жутко натянутыми. Ну и ладно. А литературная игра - замечательная, сама не смогла удержаться и не позабавиться.

СОЯ: 10+10+10=10,0

Как не влюбиться с первых букв в книгу, где всюду раскиданы грусть, печаль и исчезание? Страшный текст, насыщенный страданием, даже если внутри спрятан изумительный ребус. Читателю предлагается принять правила игры и не упуская ни минуты следить за руками писателя-мага Перека.

Сюжет выглядит, как загадка Сфинкса, где, перевернув страницу, ты найдешь тысячи тайн, пытаясь раскрыть правду. Белизна страниц станет слепить, а смысл бежать тебя. А есть ли причина брести в белизне или к ней? Для меня сие суждение есть факт, не требующий рассуждения. Этими штрихами в тексте, идущими как азбука в рубке шхуны, тире-тире-тире, Перек пишет личные терзания, будит силы разрушения, дабы каждый пригубивший, не забыл бездну, куда спустился сам писатель.

---

Отдельно выражаю восхищение переводом. Это было поистине великолепно. В попытке написать первые два абзаца я еще больше понял, сколь велик был труд и автора, и переводчика, который даже в самом конце, перечисляя людей в благодарностях, сохранил условие, по которому игрался весь этот роман. Браво!

Впечатление от прочтения книги получается сложным и многогранным. Может, включить в число пережитых эмоций, например, сметанную булочку, употребленную в процессе чтения страниц 187 – 195 (есть хотелось зверски, поэтому так быстро)? Температуру воздуха выше тридцати, усиливающую атмосферу абсурда легким разжижением извилин? Еще какие-нибудь факторы? Ну а почему бы и нет, это ведь тоже влияет на восприятие текста. Влияет с любой книгой, но особенно с такой, в которой смыслу повествования отводится далеко не ключевая роль. Влияет, хотя и чуть меньше, чем удовольствие от наблюдения за работой переводчиков, удачно исключивших из текста букву «о», без которой не написать ни «Жорж Перек», ни «Шоа», что призраком располагается где-то там на заднем плане, или головокружительный эффект от чтения сюжета с подобной композицией.

Оценка в данном случае и не оценка толком, разве что впечатлений больше, чем книги, потому что книга с одной стороны неизбежно производит впечатление, а с другой на каком-то моменте чувствуешь себя рыбиной, получившей в лоб кусочком рахат-лукума. А может, это была халва? Так или иначе, что-то плотное, сладкое, липкое, спутанное, абсурдное, необычное, илистое, скверналалистое, filled with alarm and fury. And signifying naught. And everything. Was it? It was.

Но все же, увлекательно это куда больше, чем халвично-влобно, хоть я и не могу сказать со стопроцентной уверенностью, потому что не читала, лежа на животе. Я так вообще ничего не читаю, потому что it hurts. I to bardzo. Ну и ладно, обойдемся и без романтической составляющей.

А дальше я не знаю, что написать.1

_________________________________________________________

• Неожиданная развязка, изысканно отсылающая к резкой смерти, изрекающей финал рассказа.

Я потерялась, потерялась перед прочтением, в процессе чтения и после прочтения. Потерялась полностью и окончательно, порой выпадала из читаемого в свои мысли и приходилось перечитывать, снова и снова пыталась уйти в прочтение с головой, но снова терялась в происходящем, не понимая что происходит в книге, кто виноват и почему все так сложно. Убийство на убийстве и убийством погоняет, тысяча и одна смерть, вроде только втянешься в чтение, а тут начинаются отступления, описания мира вокруг и снова теряешься. Кровавая резня, семейная бойня, и одна мысль - зачем? А вокруг плавают сказки и мифы, Алибабы и Мобидики с Ахавами, все так туманно и нереально, что теряешься снова и выплывая понимаешь - с французами я не подружусь...

— Уважаемые дамы и их не менее уважаемые ухажёры! Прибыл сюда я через леса, через луга и струи вешних рек затем, дабы высказать перед всеми вами, уважаемыми, пренеприятнейшее известие: к нам едет Перек!
— Как? Как вы сказали? Перек? К нам? Зачем?
— Смею думать, намерением хама является наведение сумятицы в нашей литературе.
— Ах нет, ах нет! Учтём психический статус мерзавца, напишем императрице, пусть издаст указ: не пущать!!!
— Тише, милые дамы, ишь, распетушились. Гляньте-ка, как кавалеры себя держат, да берите пример. Дышите в трубки, пыхайте усердней. Императрице Перек чужд так же, как нам императрица. Плыть к ней – не приплыть, да и выпущенный указ силы не будет иметь в наших землях. Следует свершить манёвр…
— Как манёвр, ежели литература напрямик веет, реет, рдеет…
— Прежде рдеет у вас, а затем гаснет. Здесь истая лакуна таится!
— Детектива нанять!
— Юриста разыскать!
— Перека придушить!
— Антигуманистичны такие мысли, не лучше ли дюжину других вариаций придумать?
— Всё ж к смерти ведёт, лишь бы не к нашей!
— Вы нарратив, нарратив тут не рушьте!
— Да никуда не денется ваш нарратив, нас куча, а Перек — единица…
— Нуль! Без палки нуль!
— Ещё скажите, без сучка.
— Истину брешете, аааа, истину, утверждаю, брешете!
— Время убраться из курятника, не считаете?
— Чё б и нет, миг не упустим.
— А теперь пишите.
— Где писать?
— Да прям здесь, в тетради.
— Пишу.
— Читайте.
— Перек здесь.
— Ерунду пишете. Следующий абзац.
— Есть, капитан!
— Эй, занавеску спустить и не касаться! А вы знайте, тише читайте!
— Перек среди нас.
— Ну и предсказатели пришли… Как, уже?
— Даже не спрашивайте. Яснее не бывает.
— Аргументы? И факты? Газеты? Свидетели есть?
— Адище ж, капитан! Все!
— Вы утверждаете?
— Руку даю!
— Давайте.
«Предсказатель» вытаскивает маузер. Капитан бледнеет.
— Ну как, с чем у вас дула ружей в памяти связываются?
— Сие… сие… не ружьё!
— И как же называют сей предмет? Не знаете?
— Знаю, знаю, знаю! Не убивайте меня из нег…
— А сказать не умеете!
— Не умею, вы правы! С детства тугая башка, репа эта дурацкая, бабка на землю шмякнула да размазала, неаккуратная дама…
— Вы думаете? А в вашей метрике иные данные…
— Не шпиён я, не шпиён! Не убивайте меня из не…
— Из вне не буду. Я — Перек.
Капитан валится книзу, как змеёй ужаленный.
— Обормотов только колоть, олово дорого.

Заткнитесь, музы! Умолкните, арфы! Нет ничего проще, чем похвалить книгу.

Роман авангардиста Жоржа Перека – это уникальный в своем роде образец словесности, польза от которого универсальна и бесценна.

Во-первых, он подобен тесту Роршаха. С поправкой на вербальность исходного материала. В целях изощрённого издевательства можно подсовывать эту книгу доверчивым знакомым. А потом, с преувеличенным вниманием всматриваясь в лицо неудачника, отыгрывать диалог психоаналитика с пациентом. Простое и понятное общение: «Что вы видите в этом бесформенном пятне? Силуэт крадущегося злодея? Забытые под кроватью грязные носки?», обязательно расцветёт новыми красками. Фраза «Дайте собственное толкование имплицитного смысла текста» беспощадно обнажит всё скрытое в психике собеседника.

Во-вторых, роман идеально подходит для выработки иммунитета к разнузданному бреду. Позволяет развить в себе способность абстрагироваться от избыточной и откровенно ложной информации. После прочтения вы легко можете послать лесом самого навязчивого коммивояжёра или зарвавшегося в своей наглости попрошайку. И даже спокойно взирать на орущего и брызгающего слюной начальника, одновременно размышляя о метафизике бытия. Главное – не забыть при этом забрызганной поверхностью лица излучать неизбывное стремление к лояльности и всяческую благонадежность.

Можно использовать роман для поднятия самооценки («Я не настолько придурок, чтобы писать такое») или, напротив, прочесть его, чтобы впоследствии самозабвенно упиваться жалостью к себе («А ведь некоторые могут позволить себе тратить время на подобную хрень!»).

Можно подбросить роман врагам – пусть убедятся, что вы знаете толк в извращениях и способны на многое.

Книга наводит на размышления о разнообразии мыслетворчества в данной нам вселенной. Рождает соображения о распространённости обсессивно-компульсивного расстройства среди писателей. Даёт представление о том, каким утомительным может быть созерцание чужой рефлексии, и о том, что не всё то золото, что кто-то похвалил. Служит целям увеличения энтропии. Готова к демонстрации в качестве типичного примера информационного продукта. Обеспечивает занятость литературоведов и работников типографий, приносит прибыль издательствам. Позволяет книголюбам посвятить себя глубокомысленному созерцанию столь любимых ими букв. Приводит в экстаз ценителей литературных концептов и гипертекста. Шепчет усидчивым педантам, что внимательность и скурпулёзное отслеживание деталей и есть главные достоинства истинного интеллектуала.

Что же, собственно, до содержания книги… Поведать о нём можно примерно так.

Иль Измаил излагает излишне изобретательно, иль Илия?
Сочинять синопсис, считая смерть сутью, – серьезный симптом.
Четверть четвертого. Черубина читает чушь чересстрочно, чертыхаясь.
Епископ ехидничал елейно, еретики еле-еле ерепенились, елозя.
Завязывай забалтывать – зафантазировался завзятый злоязычник.
Аффектированный автор азартно атакует абракадаброй. Апогей абсурда.
Наивно надеяться. Новелла надуманна, намеренно невразумительна.
Ирония? Инакомыслие? Избитая идея? Инквизитор, изувер и истязатель, извинит.
Егор – ерундолог, ему ерунда, ей-ей, естественна.

Отсюда ясно, что я тоже могу потратить время на сочинение отвязной галиматьи. Немедленно начинаю себе завидовать.

И последнее несомненное положительное качество произведения. Как только роман дочитан, ощущение счастья становится поистине всеобъемлющим.

Как я и говорила, хвалить книгу легко и приятно.

Перека собирался почитать давно, т.к. в своё время наткнулся на какие-то его рассказы в "Иностранной литературе", и был сильно впечатлён...

"Исчезание" - несомненно, сильнейший текст, который снёс мозг даже мне - человеку, который в сносе самых разных мозгов более чем искушён :))))

Сам роман - в лучших традициях французского сюрреализма и постмодернизма, эдакое текстовое Зазеркалье. Автор играет с текстом, извращая, кувыркая и коверкая его на всех возможных и невозможных уровнях - фонематическом, лексическом, грамматическом, семантическом, семиотическом (и т.д. и т.п. до бесконечности).

Читать это всё было архи-интересно и адски тяжело. Т.к. это не текст - это лаборатория тяжёлого текстолитейного машиностроения. И от грубой робы лингвиста, тяжёлых инструментов деконструктора, и антисанитарных аллюзорных условий читателю, вовлеченному в весь этот текстуальный беспредел - не отвертеться :(

Книга начинается как история про некоего Антея Гласса, который вдруг чувствует, что начинает исчезать (психоделически это смакуя). Ага! - думает продвинутый читатель - До это же Кафка, что-то там про пана Замзу... Только мы привыкаем к главному герою, а он - дыц! - и вправду исчезает...

Далее собирается группа товарисчей, которые вроде бы этого самого Антея знали, и они начинают расследовать его исчезновение. Типа такая детективная линия. Но делают они это на редкость бестолково, фигурально спотыкаясь и падая, теряя нить и постоянно наступая себе на пятки. Чёрт те что... То ли фарс, то ли водевиль, то ли гротеск... Местами просто рука Беккета чувствуется. А местами дивные перечни, в стиле старины Борхеса.

Пока следствие занятно тупит - потихоньку начинают непонятным образом исчезать некоторые его участники. Даже кажется - вот она, определенность! Они ВСЕ под конец исчезнут! Ан нет...

Водевиль на этом не оканчивается: линии расследования исчезновения Антея Гласса начинают выходить далеко за пределы его тесного мирка, и начинают нарезать глобальные траектории - в масштабах земной географии и истории, т.е. через эпохи, страны, континенты и исторические события. (Даже мне что-то в стиле Милорада Павича почудилось). И тут вдруг совершенно неожиданно выясняется, что все действующие лица - родственники, связанные страшной семейной тайной и жутким проклятьем...

...Короче, книга - чудесатый винегретобред. Твёрдый такой орешек - по зубам только закоренелым семиотикам. Я такие тексты обожаю, но "четверку" поставил за то, что текст - очень тяжёлый :( В послесловии очень хрошо сказано, что текст не художественный, а симптоматический (что бы это ни значило ;)))))

Переводчики наверняка проделали титанический труд, но дешифровку это н сильно облегчает. Книга полна отсылками на другие классические и не менее экспериментальные тексты мировой культуры; намеренно исковерканными аллюзиями; а периодически и откровенным стёбом - и вот как сквозь все эти дебри прочитаться (от "продраться" :))) до конца? К книге бы ещё разъяснительных комментариев тома на три не помешало бы.

PS Ооооочень на любителя текст! Если не боитесь - читайте, это своего рода "лингвистический экстрим" :) Также крайне рекомендую читать пре/послесловие - многое становится яснее...

PPS ...а ещё Перек дружил с одним из самых моих любимых художников - Паулем Клее ;)

• Какая прелесть, если бы сюда еще и капельку смысла...
• Думаю, сей вклад будет незначительным.

Уж не знаю, зачем уважаемые наши судьи-бруски вывесили труд мужчины с двумя фамилиями, если есть куда интереснее вариант – Исчезание !
Изучив указанный в заданиях литературный текст, я тут же взялась за дядю с фамилией вкуса цитруса.
И тут я узрела причину внедрения в массы издания с наличием всех букв, ведь нереальная мука пытаться разглядеть сюжет среди лингвистических игр (или лингвистических издевательств?)

Ах, как жаль - je ne parle pas francais и завидую французам, наслаждающимся вывертами писателя.
Не решившийся принести в жертву букву индивид с двумя фамилиями теперь выглядит жалким, не умеющим расслабиться и играть с читателем. Вариант без лишений, кажется, теряет изюминку. И все же вынуждена сказать ему “Thanks!”, иначе ведь не сумела бы узреть сюжет в лингвистических упражнениях, шутках, играх, аллюзиях.
А гигантская куча исчезающих существ и веществ в книге зашкаливает и впечатляет не меньше нехватки буквы. Едва ли меня называют «дева не блещущая извилинами», я же тем временем не всегда среди кучи букв (пусть и не всех) являюсь талантливым искателем глубины и сути стараний авангардистских писателей, таких как Перек, скрывающих за аллюзиями ссылки на действия (не таких уж) давних времен. И если бы не намеки издателей и интерпретирующих лиц на детский этап жизни Перека, едва ли за странными тайнами и семейными скелетами, запрятанными в дальние шкафы, я нашла бы связь с трагедией евреев.

Как вы уже разгадали – таинственные удаления в небытие людей и других недышащих штучек меня впечатлили куда меньше, нежели нехватка буквы, придающая труду изюминку и мимимишные фразы такие, как «выскребывал из уха серу, а из нюха - кузявки.»

А в чем же смысл? Недалекая я так и не уразумела.
Жили-были, растаяли, испарились, в неизвестные дали направились, развинчивали тайны, играли с читателем, дурили и чудили, а в финале все умерли!
Для меня ключевым в изученных текстах является выявление неувязки. Знала ли я ранее связь "меньше-лучше"? Да! А ведь не думала на тему изъятий масштабных. Крупные и важные лишения не вызывают негатива и al revés придают специфику куда интереснее привычных манер излагать мысли. Истина, раскрытая в эти дни, – причина для свежих впечатлений, – а если быть зануднее и разжевать (а вдруг вы ещё не заметили) - причина для рецензии без круглых букв для игры на выживание - ДП2017. А ведь не эту мысль пытался играючи внести в наши умы французский авангардистский писатель Ж.Перек?

При загадочных обстоятельствах исчезла учительница французского языка, обучающая предмету Жоржа Перека.
Последний раз её видели с Жоржом. Это доказывает единственное свидетельство некого К. Совершенно случайно К. увидел в окне школы учительницу и Жоржа. Свидетельство, за неимением других, было принято за чистую монету, однако до сих пор остается спорной случайность появления К. у школы. Всем нам известна его влюбленность в учительницу. Тот факт, что он приказал обратить себя в статую под тем самым окном, дабы не пропустить возвращение учительницы, лишь подтверждает его безумные к ней чувства.
Жорж Перек был допрошен на следующий день после исчезновения учительницы, после получения нами свидетельства К. Мальчик был шокирован, говорил медленно, запинаясь. В свою очередь записанное на бумагу свидетельство Жоржа (клянусь Парижской Богоматерью, что в конце концов оно попадет в руки Дюпена) стало шоком для нас. В словах Жоржа не было ни одной буквы «e».
Беседа с психологом на тему загадочного исчезновения буквы «e» из речи Жоржа не дала результатов. Он утверждал, что буква «e» была просто-напросто проглочена мальчиком вследствие испуга из-за внезапного исчезновения учительницы. В связи с возвращением в страну святой инквизиции после рекордного по числу участников гей-парада, психолога обратили в статую, естественно без его согласия, обвинив в оккультных наклонностях.
Перек был направлен в психиатрическую лечебницу, где тогда зарождалась мода на литературу среди пациентов. Многие их сочинения были изданы, потому что издавать было больше нечего. Казалось, что эту моду также заточили в стенах лечебницы.
По делу об исчезновении учительницы до сих пор никаких успехов.
Ах да, недавно у статуи К. прорезался голосок, которым она очень тихо и жалобно просила себя оживить.