Мой лейтенант

Старуха. Она давно уж одна; к ней никто не приходит.
Кто помнит её лицо? Сегодня мало кто. Да и раньше пытались скорее забыть испещренное шрамами и язвами вспухшее лицо.
Как старела она – это она ясно помнит. Каждый, кто вернулся тогда, проклятый, будто подмененный, доживал свой век и уносил с собой под землю порою сокрытые ото всех, от родных, воспоминания. Каждый навещал старуху, постоянно мучая её и пытая, пиная и разрывая, но все равно навещал. А теперь стареет она гибельно, хоронит таких же стариков в неподвластных времени блестящих орденах и медалях.
Тогда ещё было торжество. Сегодня сомнения и загадки. Старуха ждет и готова принять любого, но от неё остались одни вопросы.

В чем истина?
Кто прав, а кто виноват?
Больше потеряли или больше получили?
Почему блокада?
Выиграли или проиграли?
Убивали людей или нелюдей?

Память не уходит, не исчезает, а стареет. Она старуха. Старухой приходится и история. Склероз вынуждает её жить вопросами. Сегодня никто не напомнит уже.

В позднюю ночь над усталой деревнею
Сон непробудный царит,
Только старуху столетнюю, древнюю
Не посетил он.— Не спит…
(Н. А. Некрасов)

У Даниила Гранина всё строится на простых предложениях. Он приблизил свой стиль к действительности солдата: не было ни мгновения покоя, ни полета мыслей. Эта простота выстреливает, когда ею описываются реалии войны. Враг напал внезапно; размер предложения – время, за которое разворотило сотни безжалостной бомбежкой. Эта простота кажется скупостью, когда здесь прорываются верность товарища и смерть товарища. Но выручать было долгом, умирать было тоже долгом, вжатым в голову тесной лейтенантской фуражкой.
Ждали жены, родители. Умирал Ленинград, захлебывался в блокаде, ждал, когда прорвутся наши, люди там тонули и выныривали сделать глоток воздуха, пока метроном молчит. Воздух был чужой, от врага окружившего пришел. И не ждали, а выживали, действовали, и не люди, а Люди.
Стало ли долгом вернуться к нормальной жизни после возвращения домой? К сожалению, нет. Вождем заткнутые, врагом разорванные. Приводить в порядок суть свою стало личной борьбой каждого вернувшегося. После мая 45-го затухающий праздничный салют освещал их лица, озабоченные и вроде бы еще пропитанные копотью боев. Навсегда пропитанные.
С неослабевающим рокотом танков в ушах, они, вместе с Людьми, взялись за возрождение, казалось бы, утраченного навсегда наследия. Это была архитектура, культура в целом. Было наследие осязаемое, было наследие духовное. Так вот они из «было» сделали «продолжалось», вообще «было» стерли.

Знаем мы, где искать следы эти. На сердцах вернувшихся, на душах их, на блокадниках.

Мой лейтенант
Отношение к Шефнеру, Гранину и другим ленинградским писателям у меня всегда особое, потому что они пишут о моем родном городе. Для них Ленинград, не просто точка на карте, не один из череды крупных городов, для них он живой, говорящий. Он наполнен близкими людьми, воспоминаниями, и не только из череды туристских достопримечательностей, но и более местного пошиба, с булочной на углу, где всегда покупали мягкий хлеб или сквериком, куда бегали на прогулку. Шефнер даже писал о Васильевском острове как каждой безымянной пронумерованной линии они (влюбленные) давали свои имена, каждая связывалась в их сознании с каким-то небольшим важным только для них двоих событием. На долю каждого из них (это уже об авторах, не о влюбленных) выпала война и сильно изменила их сознание. Оба они воевали под Ленинградом, оба видели затихший блокадный город.
Рассказы о войне - то, о чем всегда мечтаешь в детстве. И война рисуется как непрерывная череда подвигов и возможность лихо пройти по городу в новенькой отутюженной форме, лихо заломленной на бок фуражке/пилотке и поскрипывающих сапогах. Когда эти образы бродят в голове десятилетки, это нормально. Но ведь и эти мальчики 18-ти лет шли на пункты призыва примерно с такими же мыслями.

Но на войне взрослеешь быстро, и учишься тоже.

Уже по первым цитатам видно, о чем будет эта книга. Эта война не с плакатов, а совершенно реальная, с ее хаосом, беспорядочностью первых месяцев, с ее жестокими приказами и с ее отсутствием справедливости.

Даже начало этой книги показывает ее отличие от остальных - бомбежка, бомбежка поезда. Не просто страх, а смертельный ужас от взрывов рядом, от свиста осколков, заволакивающий сознание страх и осознание бесцельности, бесполезности возможной смерти. И могила с несколькими телами, тех, кому не повезло. Табличка: пали в боях за Родину. А они даже повоевать не успели, даже не доехали, обидная ненужная гибель. А их еще много будет таких, случайных, нелепых, от собственной глупости или от глупости начальства.
Нет, автор не пытается набрать каких-то фактов, провести какую-то свою теорию в жизнь, подкрепив ее военными примерами. Он будто хочет еще раз вслух поговорить с теми, кто сможет его понять. Он сам теперешний говорит с собой прежним, молодым. Дает переоценку событиям, рассуждает, почему течение войны было именно таким, оглядывается назад, оценивая и свои поступки, нет ли на нем, офицере, вины за гибель роты, что было бы, если бы он остался, а не сдал командование другому.

Зубр
Начиналась книга именно так как и должна она была начинаться, с описания порыкивающего Зубра. И долгое время именно этот эпитет и использовался в книге. Впрочем, позднее он был заменен Колюшей. Кстати, неожиданное сочетание. Колюша - это кто-то маленький или хотя бы начинающий юноша, но такого уж никак не назовешь Зубром. Так или иначе, из-за этой маскировки я, на протяжении всего повествования, внимательно вслушивалась и пыталась запомнить настоящие фамилии учителей этого самого Колюши, чтобы попытаться доискаться до корней, до прототипа. А тогда я еще воспринимала это произведение как биографичное только отчасти, как и "Мой лейтенант". Но позже автор сам сознался и в максимальной приближенности к правде, и в фамилии героя - Тимофеев-Ресовский.
Но несмотря на максимальную достоверность, которой пытался добиться автор, эта книга не перестала быть художественной. Ее нельзя приравнять к произведениям из серии ЖЗЛ: родился-учился-женился-работал-умер. Сам Гранин не отрицает того, что вовсе не пытался разобраться в содержании работ Тимофеева, и совсем не пишет о них. Он просто был знаком с выдающимся человеком, и именно это вдохновило его на написание книги, а не достижения героя на пусть и такой непростой для СССР ниве генетики.
Талантливые люди не всегда, но часто одарены в разных областях, всесторонне. По крайней мере они легко преодолевают ближайшие стыки наук. Они многогранны, переполнены идеями, послушаешь их полчасика, а кажется, будто постоял в июльскую жару у освежающего фонтана. Люди не столь одаренные, наталкиваясь на какую-то идею, стараются молча выпестовать ее, делясь лишь с немногими и бережно оберегая от чужих жадных взглядов и загребущих рук. Ведь это их единственный шанс написать докторскую, сделать себе хоть какое-то имя в научной среде, немного продвинуться. Более того, особенно с американской подачи, стало модно идеи продавать. Но Зубр щедро посыпает ими окружающих. Как же так, где же здесь нестыковка? Почему его не обворовывают? А все просто. Этот гениальный мозг создает их слишком много, не хочет сидеть как собака на сене, и с удовольствием делится с окружающими. Но увы, выслушать идею можно, а вот осмыслить со всех сторон, проработать, создать на ее основе работу - задача не каждому по силам. Это метко отметил и автор:

Именно заметив неординарность личности, выбрал ее Гранин для своего повествования. Об этом и пишет он в начале, что описывает человека, к которому всегда тянулись другие, кто имел свой кружок, кто всегда старался помочь другим, кто смело шел против течения.
Тема лысенковщины не нова в литературе, хотя и не слишком часто пишут именно о генетике. По крайней мере мне вспоминается только великолепное произведение Дудинцева "Белые одежды". Но в "Зубре" совершенно неожиданный взгляд из Германии. Первый раз я сталкиваюсь с описанием того, что под самым Берлином был немецко-русский научный институт, что он продолжал работать и в военные годы. Зубр вел себя отчаянно смело в таких обстоятельствах еще спасая других ученых, укрывая евреев. Но тем не менее понятно и отношение к нему после окончания войны. Ведь даже сдавшиеся в плен считались предателями. Что же можно было говорить о человеке, который столь долгое время работал на вражеской территории. И лишь чудом можно считать, что его как крупного ученого все же хватились, разыскали в лагере, спасли от голодной смерти и вновь дали возможность работать. В продолжавшиеся годы лысенковщины работать над генетикой. И огромным везением то, что именно на нем Кольцов остановил свой выбор, отправив в Германию и спас таким образом от разгромного 37 года.
Конечно, столь яркая и неосторожная личность вызывала зависть, ревность и в творческих рядах. И Гранин не постеснялся взять интервью у его противника Д., который писал на Зубра доносы. В этом интервью он попытался раскрыть мотивы, которые двигали его ярым противником, и описать саму эту личность. Автор был уверен, что никакие слухи и грязные намеки не смогут опорочить крупного ученого, а лишь ярче оттенят условия, в которых он работал.

И с грустью тайной и сердечно
Я думал: Жалкий человек,
Чего он хочет? Небо ясно,
Под небом места хватит всем.
Но беспрестанно и напрасно
Один враждует он - зачем.

М.Ю.Лермонтов. "Валерик"

Я не знаю, сколько и каких слов нужно сказать, чтобы люди перестали затевать войны, но порой думаю, что если бы каким волшебством узнала эту формулу-мантру-молитву, отказалась от всего, от всех радостей жизни, твердила бы бесконечно, с перерывами лишь на сон и еду и никакой другой награды не нужно. Только знать, что в мире нигде не воюют. Но чудес не бывает, "ты не вылечишь мир и в этом все дело" и голос твой затихает, не в силах пробиться через треск лозунгов и воззваний. Вместе с голосами других людей, которые умнее, сильнее и талантливее тебя. И которые имеют больше прав говорить о войне. Потому что там были.

Даниил Гранин имеет, я его только "Зубр" читала в перестройку и вот убей - не помню, о чем. В одно время с "Белыми одеждами" Дудинцева, но оттуда хоть смутное что-то о дрозофиллах, а с "Зубром" - не вспоминается, как корова языком слизала. Оттого, может, и не пыталась после брать. Просто не мой писатель. Много же есть хороших, но не твоих. Вчера знакомая девочка обронила, что читает "Мой лейтенант", хотела ответить, что таким не интересуюсь, вместо того просмотрела страницу, за ней другую и стала читать.

Даниил Гранин имеет еще и потому, что человеку в возрасте патриарха уже не нужно никому ничего доказывать, хорохориться и бессмысленно лгать о том, чего не было в его жизни. Сколько их осталось, ровесников прошлого века? А сколько людей, прошедших всю войну? А сколько, сохранивших трезвый ум и здравую память? Между ним и Богом уже и не стоит никто и к чему тогда обманывать? Какую выгоду принесет ложь? И я верю всему, что он говорит в этой книге. Хотя бы даже и показалось вначале, что слишком откровенно критикуют герои наш самый прогрессивный в мире строй и самое мудрое руководство.

Правда, поначалу то и дело ловишь себя на мысли: Да не может быть, чтобы они так все понимали и осознавали, это мысли и слова сегодняшнего человека, современника, у тогдашних советских людей был другой настрой:

После встряхиваешь головой: какая глупость, ну и кто здесь в большей степени околпаченный пропагандой раб стереотипов, герой-рассказчик или ты, сегодняшняя? Полежи, писаясь от страха под летящими сверху на твою голову бомбами, покорми вшей в окопах, повоюй против вражеских танков с одной гранатой и бутылкой зажигательной смеси, попей отравленную каловыми массами и трупным ядом воду - какая шелуха пропаганды не слетит с тебя?

Беспощадная бойня, в которую втравило нацию скудное умом руководство. Неготовую страну, с сосредоточенной на нескольких аэродромах для технических работ и разбомбленной в первые дни войны авиацией; с обезглавленной репрессиями армией; с линиями укрепрайонов, рассчитанными на наступательную войну в западном направлении и полным отсутствием - на оборонительную вглубь страны; с людьми, превращенными в пушечное мясо, которое годится, чтобы завалить им дорогу перед врагом. Они что, думаете, глупее нас были и ничего не понимали?

Просто История - это такая шлюха, которая всегда подмахивает победителю и та история Великой Отечественной, какую до сих пор скармливает нам пропаганда - священная корова, которой можно касаться только благоговейно придыхая. А любого, кто и сегодня семь десятков лет спустя, решится сказать правду, обвинят в попытке втоптать в грязь Величие Народного Подвига. Бесконечный замкнутый круг: они перекрасили и залакировали действительность, чтобы ловчее манипулировать нами в дальнейшем.

И что, голосу разума не пробиться? Не знаю, хочется верить, что не круг - спираль. Хочется верить Даниилу Гранину, когда он говорит:

Откровенная, страшная, неудобная и некрасивая правда о войне, написанная странным языком, как-будто выдавленная сквозь стиснутые зубы. Мурашки бегут, то и дело подходили слезы. Оставалось загадкой- Как же мы выиграли, ведь не могли мы так сильно измениться от героев того страшного времени- оказалось, нет, не изменились- такие же. Такие же чувства были у них, так же и я боялся бы, закрывал глаза, болся смерти и ждал своей шальной пули. Сколько времени прошло- многое забыли, многое предпочли забыть, а тут как глоток правды- настоящей, незапачканной, горькой и жестокой. Как же им было тяжело там, как через всё это смогли пройти и как в итоге искалечиличь не их тела, а души. Тяжело.

Я довольно давно хотела прочесть эту книгу, в прошлом году она была редкостью в магазинах, к нам привозили всего по несколько штук, и их тут же расхватывали.
Что же так влечет к ней?
В книге показана правда войны, окопы без прикрас.
Повествование отрывистое, словно зарисовки, записи из дневника, фронтовые будни перемежаются с довоенными воспоминаниями. Много написано о послевоенном времени: восстановление города, поиски работы, возвращение к нормальной жизни... Но внутренние разломы не просто залечить, вернуться к обыденности тому, кто видел смерть и сам убивал.
Страшно и тяжело...

Сложно формулировать мнение о книге признанного маэстро. Но с другой стороны - никому же нет никакого дела до того, что я думаю, а значит, я ничем не рискую и скажу, что показалось.

А показалось мне, что книга сырая: изложение неструктурированное, не в меру назидательное, порой честное, порой сомнительное. И главное - вечная нотка оправдания.

Пожалуй, из всех глубокомысленных изречений автора достойно внимания размышление о причинах провала отечественного автопрома:

«Люцифер»

Впервые с Люцифер мы познакомились на одном из шабашей, которых в ту пору было множество. Инквизиция ещё не достигла своего расцвета, наука же ещё не имела такого авторитета и компетентности, церковь не была ещё так хорошо организована, к тому же была занята другими делами, — и до «нечисти» не было никому никакого дела. Да и нечесть хоть и была классом древнейшим, я бы даже сказал — хтоническим, но занялась она в то время принципиально новыми вещами, переняв от богов часть их функций по наказанию и устрашению. Святое мракобесие тогда не начало своего победного шага по планетам вселенной и мы спокойно делали то, что должны были делать, то, что делали всегда, но потом в один миг — внезапный поворот — это стало чем-то постыдным и опальным.

Святые места с языческих времён, урочища, жертвенные камни и рощи вовсю процветали и давали нам приют по той поре, когда новорождённое христианство начинало вставать на ноги, а мы — параллельно с ним — приступали к исполнению своих новых функций, которые, кстати, оно же на нас отчасти и перевалило с себя, приняв нас и в свою парадигму. Раньше любая религия имела и добрую и злую сторону, теперь же новорождённая ересь вдруг решила разделить это и оставить у себя лишь святых и богов, а от демонов откреститься. Ну-ну.

Мы ему [христианству] не придавали особого значения, не обращали особого внимания на то, что оно думает о нас и как пытается нас представить. Какая нам разница? Пёс лает, караван идёт. Для нас это была очередная блажь, казалось чем-то очень кратковременным. Кажется, что один из наших главенствующих демонов заключил с их богом какой-то договор, ни то пакт, и, в общем, не должно было оно нас касаться особо, высшие сферы между собой всё порешали. Кто же мог тогда знать, что эта нелепица на столь долгий срок вгонит нас в подвалы и подземелья, столько прекрасных демонов полягут под грудами святой лжи? В небе кружили ведьмы, рассекая лихими пируэтами силуэт луны, пугая людей своим дьявольским смехом, из окрестных лесов, пронзая волю режущим лезвием, звучали голоса волчьих глоток оборотней. Было здорово, и было всё так, как быть было должно.

На том памятном шабаше Люцифер скромно сидел в углу на небольшой куче из черепов. Это не было почётным местом, не было почётным троном одного из двенадцати главных демонов, но именно вокруг него постоянно увивались те немногие нечистые, которые узнавали его в лицо, именно те, которые уже заслужили себе славу делами, уходящими в прадревние времена: уничтожители вселенных, пожиратели галактик, угнетатели планет с трепетом и улыбкой подходили к этому невзрачному и скромному человекообразному существу. Нъярлатхотеп своими размерами и формой казался настоящим взрывом галактик рядом с ним, Велизар затмевал Люцифера одним своим видимым могуществом, но даже он подходил к нему с великим почтением. Было странно наблюдать, как эти гиганты словно бы уменьшаются в размерах рядом с таким небольшим существом.

Кто-то с ним был знаком по событиям великой войны на небесах, кто-то знал его ещё со времён более древних богов и до творения. В ту пору его ещё не столь широко знали за пределами земных обителей, хотя большинство уже слышало о его заслугах и с уважением относились к его имени, с любопытством поглядывая и пытаясь понять, чем же этот вполне обычный с виду бывший ангел смог добиться такой славы? За ним не было громких дел, точнее, конечно, будет сказать — его большие дела не приобрели большой огласки, оставались более локальными, а иногда просто не имели свидетелей, а сам он не очень любил говорить о них. Работал он, кстати сказать, в основном с кем-то ещё, на пару, и зачастую его имя терялось, не оглашалось, и вся слава уходила другому. Он, впрочем, на это не жаловался и никак не реагировал, для него важнейшем было то, что дело делалось, а кто это сделал — вопрос второстепенной важности.

На первый взгляд скромность Люцифера на деле оказывалась безразличием и некоторой усталостью: таких шабашей он повидал немало, прошёл Великую Войну на небесах и к его возрасту его можно было мало чем удивить и парад верховных демонов его ничуть не пугал, скорее даже наоборот — они немного робели перед ним. Он не делал различия в чинах и иерархиях, и какого-нибудь древнего из богов он мог отчитать прямо у всех на виду за глупо сказанное слово или бездумный поступок. Это качество не давало ему хорошо устроится в этом мире, правдорубом он был и другим быть не мог. Ладно бы ещё только правдорубом, но ни слов, ни действий он особо не выбирал и говорил и делал что хотел и как считал нужным, не считаясь с правилами и нормами. При этом он сохранял живость характера и азарт в делах. Он в шутку всегда совмещал этимологию слов «азарт» и «Азатот», говорил, что и то и другое поглощают, пожирают полностью.

Происходил он из знатного рода архангелов, которые своими корнями уходили в далёкие древние времена, когда ни Земли, ни Ада, ни Рая ещё не было. Мне сложно вспомнить те времена, а рассказов о них осталось не так много, но мне кажется, что тогда не было даже ещё того первозданного хаоса и всё существовало лишь в очень условных проекциях Великого Ума. О своей родословной он мог говорить почти бесконечно, потому что со времён создания всего прошло почти что именно те «бесконечно» лет, которые ему пришлось наблюдать. Боги, титаны, демоны, духи и прочие запредельные существа были его родственниками, дедушками, бабушками (он всегда про это шутил, что, мол, какая у чёрта может быть бабушка?), знакомыми, увенчанными почестями и воспетыми в легендах древних народов. Он был свидетелем тех событий, которые стали впоследствии мифами, были забыты и вновь возрождёнными случайным повторением, которого просто не могло не случиться за все эти бесконечные миллиарды лет.

Потом интриги на небесах спутали все карты, знатные дома должны были бежать со своей родины, со своего родных духовных сфер, спускаясь в мир физических ощущений: кто в другие измерения, кто в подполье, кому-то пришлось принять власть новой стороны. Люцифер не стал бежать в недосягаемые края бытия, а скромно остался на Земле, где и стал знаменит и уважаемым в узком кругу местных демонов, тихо и мирно верша своё дело. Земля тогда мало кого интересовала, считалась местом мало перспективным и отчасти из-за этого он долгое время пребывал там, без какого-либо лишнего внимания со стороны.

Однако даже на Земле люциферщина попала в опалу. Сторонников Люцифера преследовали, гнобили в официальных источниках. Церковь, частью которой он долгое время был сам, стала жестоко на него нападать. Некогда его же протеже Пётр писал гневные тирады о нём, как о «враге человечества». Церковь самым странным образом оказалась в почёте в миру, хотя там должен был бы быть именно он. Но Люцифера это нимало не заботило, он продолжал заниматься своим делом, несмотря на все эти жалкие попытки мира его обесчестить. «Я родился для своего дела и буду его делать, — говорил он на этот счёт, — и со всеми своими противниками мы ещё увидимся tet-a-tet по разные стороны котла».Когда через годы после, когда всё улеглось, я встретился с Петром и спросил у него, как так, что он был его протеже, потом отрёкся от него во имя какой-то церковной ереси, ради чинов, ради почёта, а потом как ни в чём не бывало вновь здоровался за руку с самим? Он ответил лишь, что такие времена были и по-другому было нельзя. Меня этот ответ возмутил, но Люцифер, кажется, и сам мыслил именно так и к Петру никак претензий не имел.

У него была неподрожаемая манера говорить. Вспышки пламени внезапно всполахивали во время его рассказов, окидывая местность зловещими тенями, молнии прорезали горизонт и сильные ветра обдували место. Когда он говорил, можно было ощущать, как ледяной ветер ползёт по спине, покалывая ледяными иглами кожу, оставляя на ней узор изморози и жжения, сковывая льдом движения. Его голос был как сотня труб иерихонских, который рушил всё вокруг одним своим звучанием, а интонации повергали в трепет даже горы. Голосу Люцифера отдавал должное даже сам Бехемот с его бездонной глоткой. Однажды, после его пламенного выступление, испепелившего своими случайными искрами не один гектар окруживших земель, Асмодей с истинным восхищением озирая разрушение назвал его «трубой опустошения». При этом его речь изобиловала всякими неологизмами, которые по мнению многих оскверняли звучание древних формул и древних языков.

В средние века Люциферу пришлось изрядно так потаскаться по планете. В очередной раз сильная вспышка христианства мешала его правому делу. Но он казалось этого не замечал и воспринимал всё как должное, продолжая своё дело, несмотря на то, что в каждой новой церквушки его учение провозглашали ересью.

Поражала его память и круг знакомств. Он знал всех! Азатот, Ваал, Иштар, Пазузу. Мог тысячами вспоминать истории их похождений с Агаресом, Раумом, Астаротом, Баалом, Валлефаром… он встречался даже с ужасным Ньярлатхотепом и Шогготом, бывшими тут ещё до начала времён, знавшими полную пустоту и ничто; не говоря о всяких греческих богах, которых он журил как малышей и младенцев, называл детишками и «ясельной группой мира богов». На одном из шабашей именно он поведал древнюю мифологию о всех тех богах, впоследствии описанных Говардом в своих книгах. После этого шабаша, на котором он поведал древнейшую историю, именно про него владыка подземного мир воспел в одной песне, что он «from sheer nothingness transgressed». Да, это казалось именно так после всех его рассказов и рассказов других о нём.

Вернувшись в верхний мир он был возмущён появлением церкви. Его всегда возмущала глупость христианского учения, которое сжигало всех несогласных.
— Это абсурд, — говорил он. — Они убили еврея и объявили его богом. Потом, поняв ошибку, — это же как так можно всесильного бога убить?! — объявили его всего лишь сыном бога. Но разве богу нужны сыновья? — сверлил он присутствующих взглядом, от которого даже хладнокровного убийцу миллиардов Аббадонна пробрала дрожь. — Любой монарх боится сына как наследника престола, особенно, если этот монарх сам никогда не собирается умирать. Сын для такого монарха — угроза; отец для такого принца — вечный позор. Бог бы не умер никогда и принц навсегда остался бы принцом. Глупец! Я ему предложил дело, а он махнул рукой, поверив в сказки. И сдох на кресте.
Пётр на такие речи только смеялся. Люцифер журил его, что молод был и по незнания дела не смог состряпать историю без противоречий. Пётр, всё так же смеясь, парировал, что «зато на таких противоречиях идеальное учение сделали!». И был прав. При множестве противоречий они перестают быть таковыми.

Нигилизм и атеизм девятнадцатого века овеял нас свежим духом свободы. Многие возрадовались, что церкви пришёл конец. Люцифер был тогда хладнокровен и предпочёл остаться на месте, удерживая подле себя и свою свиту. Никто тогда не мог подумать, что с атеизмом перестанут верить только в бога. Перестали верить и в демонов. Новая ересь проникла в умы людей и объявила нас несуществующими. Это был момент, когда два непримиримых врага за долгие сошлись в одной беде. Впервые бог протянул руку Люциферу. Он спустился к нему, Люцифер же просто продолжил делать то, что делал всегда. Последняя мода отвергла всех. Люцифер, привыкший жить под плетью гонения, не был никак расстроен. Он просто в очередной раз залёг на дно, дожидаясь пока церковь барахтается в неравной битве с силами, которые же она сама и породила.

—

«Мой Бафомёт»

Когда началась та война, никто из нас не верил в её реальность. Сначала она был далека от нас, пот же, когда пришла поближе, никто просто не воспринимал её всерьёз. Какая может быть война в святой сфере на небесах? Мы ангелы, он Бог, там ещё есть духи какие-то, иерархии, в которых сам чёрт ногу сломит. Много кто там был, места хватало всем по той простой причине, что места как такового не существовало. Зато существовала вера и мысль, которые разошлись в разных головах своими направлениями, и тогда начался ад.

Нам объявляют, что вот те — плохие, они думают и делают плохо. А мы — хорошие. Другой стороне сказали то же самое, но наоборот. Раньше никто не задумывался об этих расхождениях, все жили как считали нужным, всем хватало места, всем хватало миров, где процветать и угнетать, всем хватало всего. Но вдруг это безмерное пространство решили зачем-то поделить. Зачем делить бесконечность? Не знаю, никто не задумался, все просто стали убивать друг друга из-за этой вот иллюзорной идеи ни то свободы, ни то правды, ни то важности одного над другим. Идеи вообще все иллюзорные, но эта оказалась ещё и абсурдной. И катастрофичной для всех.

Нам сказали, что враги вот те ангелы, они как и мы, но они как бы другие, что-то по—другому думают о каких-то других вещах и прочее бла-бла. У нас даже цвет крыльев был один! Но нам сказали и нам этого хватило, и мы пошли убивать. Враг нам виделся простоватым и глуповатым, таким нам его рисовала пропаганда и никто из нас не сомневался, что мы быстро с ним разделаемся; другая сторона имела ту же информацию и не сомневалась в своём успехе.

Первые бои развеяли эти иллюзии. Враг может и не был лучше нас, но хуже точно он не был. Но в итоге и мы и он были достаточно плохо подготовлены. Раньше нам приходилось угнетать более слабых, теперь же мы столкнулись с равными. И как столкнулись — считай что лбами и голыми руками. Никаких новых заклинаний нам не дали, никакого дополнительного волшебства — делайте как умеете. Так и шли в бой, считай что с голой жопой.

Прошло не так много времени, как врагу удалось загнать нас в преисподнию и осадить там, удерживая долгое время. У нас не было выходов и входов. Зато у врага была возможность уйти, а один день был шанс и вовсе зайти к нам, как в день открытых дверей, но мы всё же быстро осознали реальность ситуации, подсобрались с силами и защитой своего последнего убежища, ибо дальше было бежать некуда. «Какого чёрта ангелам делать в аду? Они сами сюда ни за что не сунуться!» — думали мы; а потом мы поняли, что мы ведь и сами ангелы, но вполне добровольно оказались тут; и запечатали мы все входы и выходы.

Сдаваться мы не собирались. У нас не было источников, которые бы питали наши силы. Враг решил взять нас измором. Грех больше не тёк в нашу обитель. Мы медленно умирали там, ад постепенно остывал, не грея нас. Котлы не бурлили, утихли последние стоны грешников, слышны были только стоны изнемогающих по греху демонов. На девятьсот тысяч лет температура в преисподней опустилась ниже абсолютного нуля. Как про это возопил в одном из своих стонов скорби Нергал: Boreal hell beneath my feet, blistering Eden above. With prayer on lips, with freedom bequeathed, through fire we walk with fire in hearts. Вся наша борьба, вся наша война в двух этих строках. Она и стала нашей молитвой, с которой мы шли через тот огонь.

Ад и рай поменялись местами, всё перевернулось в высших сферах. Ангелам на небесах тоже было не легко: их тоги измазались в саже, их руки огрубели и обагрились кровью, — и они стали ничем не отличимы от нас демонов. И только дойдя до пределов изнанки всё стало медленно возвращаться на свои места. Мы увидели облик друг друга и поняли, что мы ничем не отличаемся и не отличались, наиболее же эта мысль подкосила противника, который начал сдавать свои позиции. Возможно, оказавшись в аду они это осознали и их интуитивно потянуло назад. Мы выжили в блокаде, оставшись теми же демонами, а ангелы, увидев в наших лицах отражения своих, испугались. Это была победа, но победа дорогой ценой. Мы прошли победным маршем сквозь все сферы, неся разрушения и страдания — так мы праздновали свою победу, видя в этом тот самый триумфальный марш. Только мы не оставили ни одной триумфальной арки, зато разрушили множество. Мы протоптались тяжёлыми копытами по небесам. Эта вселенная стала одной большой помойкой, одними большими руинами. От неё отвернулись древние боги, остались лишь мы, ангелы и их новоиспечённый божок.

От осознания всей той бессмыслицы даже самые стойкие теряли свой облик и зверели после этих событий. После войны Бафомёт внутри меня разбушевался не на шутку. Он лютовал, упиваясь пытками и издевательствами над христианами, которым это, кажется, было только в радость, плевал в лица ангелов и святых. Моему Бафомёту и моим демонам было всё равно, что бес, что святой. Мой Бафомёт потерял страх и уважение, потерял веру и все понятия, и даже возлюбленная Андариэль стала для меня лишь помехой на пути моих бесчинств; впрочем, она терпеливо сносила мой гон, понимая, что ничто не вечно и даже у разбушевавшегося демона запал рано или поздно кончается. Даже спускавшимся ко мне архангелам мой Бафомёт бросал в их белоснежные крылья «а ты где был, когда мы воевали, а?! я не вижу ни одного обгорелого пера!». Войной мерилось всё. Ангелы морщились и пытались уйти от темы и утихомирить наш разгул — порядок, хоть и очень условный, должен был быть. Война кончилась, но для нас она осталась внутри нас, огонь войны горел внутри нас, пожирал нас и жёг вокруг нас. Архангелы возвращались к Всевышнему не исполнив своего намерения. Бог морщил бороду и махал рукой. Даже ему приходилось терпеть нас.

Эту войну идеализировали, из солдат делали героев. Песни, гимны, истории, целая мифология сложилась. А о чём на самом деле? Мы голодали, жрали трупы, не видели солнца за дымом от взрывов магических формул. Стоны умирающих звучали постоянно, громкий треск молний, рассекающих небо, бросаемых свыше верховными ангелами не умолкал ни на секунду. Демоны бросали своих товарищей, ангелы бросали своего бога, переходя на нашу сторону. Ангелы становились демонами и мы уже не знали кого убивать — все были на одно лицо. Война это грязь и убийства, предательство и голод, грабёж и жестокость, — и в этом нет ничего героического и красивого. Демоны и ангелы теряли свой облик и те и другие были неотличимы друг от друга. Именно тогда я понял, что мы уже не демоны и ангелы, а войны. Мы уроды, искалеченные дети. Древние боги отвернулись от наших зверств и молчали, они ушли из нашей сферы, оставив свиньям самим захлёбываться в своей крови. Мы разошлись, оставив за собой миллиарды трупов. Вокруг было разрушение, смерть. Мы были искалечены и грязны. Мы бросили оружие и начали строить. Ангелы оттирали гарь со своего рая, а мы растапливали котлы. Всё вернулось на круги свои. К чему тогда были нужны все эти жертвы и зверства? Я понял, что война не имела смысла, и от этого мой Бафомёт сходил с ума.

Всё прошло и успокоилось, прошли годы волнений, гонений, реабилитаций. Тему стали забывать. Не так давно со мной связался один из ангелов, кажется, его звали Габриэлем. Мы с ним воевали в одно и то же время, только он стоял по ту сторону ада, пытаясь в него ворваться со своими армиями, чтобы изничтожить нас полностью. Бывший враг — красиво звучит. Я задумался какого чёрта ему от меня надо? Живёт на своих небесах, процветает. Войну нам проиграли, но процветают — и кто в таком случае победил, а? Ну да ладно, пусть приезжает. Приехал. Крылья с позолотой, одежды светятся, свита вокруг крутиться и поёт ему хвалу, чуть ли не на руках ко мне приносят. Он захотел показать какому-то своему младшему крылану наш мир, своих бывших врагов. «Важное событие, — сказал он, — новые поколения и существа из других сфер должны знать о нём, чтобы в своих мирах и своих эпохах больше не повторить такого безумия», — сказал он. Мелкий ангел крутился мелким бесом по преисподней, тыкая по сторонам своими розовыми пальчиками. Ему было любопытно, почему мы, победив, живём в вечном запахе серы и не видим небес? Сложный вопрос без ответа. Габриэль только тактично покашлял на это. Они улетели довольными, я остался безразличным. Ещё души прибыли, надо работать.

Что люди знают о том, как простые солдаты воевали в окопах?

А какой был масштаб восстановительных работ после войны, чтобы сохранить былую Красоту Ленинграда?
Сейчас трудно представить, что дворцы и некоторые другие исторические объекты, были частично разрушены во время войны и позже восстановлены.

Жители города обо всём этом начинают забывать, а надо помнить, кому мы обязаны этой Победой!

Эта книга стала для меня как бы продолжением и дополнением к прочитанным еще в мае "Прокляты и убиты" Виктора Астафьева и "В окопах Сталинграда" Виктора Некрасова . Да, авторы разные, но правда у них одна - окопная правда. Которую не хотят вспоминать и не могут забыть солдаты, прошедшие через этот ад... Правда, которая много лет замалчивалась... И благодаря этим трем книгам лично мне открылась совсем другая война, не та, что изучают по учебникам, не та, о которой снимают фильмы.

Ценность именно этого произведения для меня ещи и в том, что автор, кроме окопов и боев, затрагивает также тему адаптации к мирной жизни тех, кто вернулся с войны. Мы с лейтенантом прошли через неспособность найти свое место в послевоенной жизни, разочарование в идеалах и прощание с иллюзиями. Нет, не так. Лейтенант остался по-прежнему самим собой - наивным, романтичным, уверенным в себе и в своем государстве - остался там, в окопах, на передовой. А с войны пришел другой человек - с сомнениями, вопросами без ответа и с непомерным грузом вины перед всеми, кто остался лежать на полях. Вины за то, что остался живым.

А разве он, молодой и влюбленный в жизнь, не погиб там под Ленинградом? Разве не пришел с войны вместо юного лейтенанта кто-то другой?

Нелегко мне далась эта книга. Нелегко.

Мы читаем чужие переживания - реал или вымысел - и за нами всегда остается право - верить или нет.
Здесь вопрос не то что веры или правдивости - безусловно было. Здесь вопрос скорее... прочувствованности (?). Я не почувствовала книги. Совсем. Только томительное ожидание - где же конец? И если бы не "Книжный флэшмоб", то вряд ли дошла бы до конца.

Общее впечатление от самой книги, от языка и стиля написания (содержание трогать не буду): это определенно автобиография, мемуары для себя из серии "уже могу, ибо заслужил". Когда ты пишешь, и пишешь, и пишешь... и поток льется порой бессвязно, порой циклично, урывками; воспоминания разных лет выстроенные логикой, ясной только тебе. В какой-то момент наступает прояснение, рассказ выравнивается, последовательность сохраняется на протяжении пары десяток страниц и снова срывается мысль, снова "скачок во времени".

Мне было тяжело. В результате приобретенный диссонанс: с одной стороны - автобиографичное произведение, с которого, вроде как, мы не имеем права требовать художественности, образности, но с другой стороны - это роман, а автор-то именитый писатель, написавший не одно произведение и вот тут он как-то не дотянул. :(