Рецензия на книгу
Мой лейтенант
Даниил Гранин
Maple813 августа 2017 г.Мой лейтенант
Отношение к Шефнеру, Гранину и другим ленинградским писателям у меня всегда особое, потому что они пишут о моем родном городе. Для них Ленинград, не просто точка на карте, не один из череды крупных городов, для них он живой, говорящий. Он наполнен близкими людьми, воспоминаниями, и не только из череды туристских достопримечательностей, но и более местного пошиба, с булочной на углу, где всегда покупали мягкий хлеб или сквериком, куда бегали на прогулку. Шефнер даже писал о Васильевском острове как каждой безымянной пронумерованной линии они (влюбленные) давали свои имена, каждая связывалась в их сознании с каким-то небольшим важным только для них двоих событием. На долю каждого из них (это уже об авторах, не о влюбленных) выпала война и сильно изменила их сознание. Оба они воевали под Ленинградом, оба видели затихший блокадный город.
Рассказы о войне - то, о чем всегда мечтаешь в детстве. И война рисуется как непрерывная череда подвигов и возможность лихо пройти по городу в новенькой отутюженной форме, лихо заломленной на бок фуражке/пилотке и поскрипывающих сапогах. Когда эти образы бродят в голове десятилетки, это нормально. Но ведь и эти мальчики 18-ти лет шли на пункты призыва примерно с такими же мыслями.
Я с детства любил играть в войну. А тут настоящая. Тем более, что мы должны были воевать на чужой территории. Это я твердо усвоил. На своей ни в коем случае. На чужой территории я никогда не был, тем более не воевал, но раз выдался такой случай, то малой кровью, могучим ударом опрокинем врага и посмотрим заграничную жизнь. Однако немцы до того торопились, что мы не успели попасть на их территорию, и они с разбегу очутились на нашей. Что им надо было — непонятно, попросили бы по-хорошему. Стреляли эти немцы в меня изо всех сил, поскольку я незаурядный стратег, изо всех орудий, да еще бомбили сверху. Ужас, сколько потратили бомб и пуль. Так и не попали. Я научился уворачиваться, опять же — стратег. Сам я в них долго не стрелял. Не из чего было. Дали мне одну гранату и бутылку с зажигательной смесью. Такое оружие годится только для подвига. Нормально воевать с ним невозможно. Не успели мы научиться как следует кидать эти бутылки, глядь, уже немцы под самым Ленинградом. Никто не объяснял нам, как это получилось.Но на войне взрослеешь быстро, и учишься тоже.
Война обучала ускоренно, кроваво, без повторений. Несколько дней нашей молодой войны заменяли годовую программу целых курсов, хватало одной бомбежки, одного бегства, мы быстро поняли, как не умеем воевать, как не умеем окапываться. Учились тому, что ни в каких академиях не учили — отступать с боями.
Не так командиры, как пули, осколки заставляли окапываться глубже, ползать по-пластунски. Инженеры, станочники, конструкторы быстро соображали, что к чему, куда летит мина, что может граната. Потери были страшные, ополченцами затыкали все бреши, бросали навстречу моторизованным немецким дивизиям, лишь бы как-то задержать.Уже по первым цитатам видно, о чем будет эта книга. Эта война не с плакатов, а совершенно реальная, с ее хаосом, беспорядочностью первых месяцев, с ее жестокими приказами и с ее отсутствием справедливости.
Даже научившись воевать к концу войны, мы продолжали бессчетно транжирить своих. Хорошо воюет тот, кто воюет малой кровью. Об этом знали все, но никто с этим не считался, наверху не считались, и вниз шло. Если считали, то сколько танков сгорело, на сколько километров продвинулись. Командующих оценивали не по убитым. Интересно, как выглядели бы репутации некоторых прославленных маршалов, когда им зачли бы убитых.Даже начало этой книги показывает ее отличие от остальных - бомбежка, бомбежка поезда. Не просто страх, а смертельный ужас от взрывов рядом, от свиста осколков, заволакивающий сознание страх и осознание бесцельности, бесполезности возможной смерти. И могила с несколькими телами, тех, кому не повезло. Табличка: пали в боях за Родину. А они даже повоевать не успели, даже не доехали, обидная ненужная гибель. А их еще много будет таких, случайных, нелепых, от собственной глупости или от глупости начальства.
Нет, автор не пытается набрать каких-то фактов, провести какую-то свою теорию в жизнь, подкрепив ее военными примерами. Он будто хочет еще раз вслух поговорить с теми, кто сможет его понять. Он сам теперешний говорит с собой прежним, молодым. Дает переоценку событиям, рассуждает, почему течение войны было именно таким, оглядывается назад, оценивая и свои поступки, нет ли на нем, офицере, вины за гибель роты, что было бы, если бы он остался, а не сдал командование другому.Зубр
Начиналась книга именно так как и должна она была начинаться, с описания порыкивающего Зубра. И долгое время именно этот эпитет и использовался в книге. Впрочем, позднее он был заменен Колюшей. Кстати, неожиданное сочетание. Колюша - это кто-то маленький или хотя бы начинающий юноша, но такого уж никак не назовешь Зубром. Так или иначе, из-за этой маскировки я, на протяжении всего повествования, внимательно вслушивалась и пыталась запомнить настоящие фамилии учителей этого самого Колюши, чтобы попытаться доискаться до корней, до прототипа. А тогда я еще воспринимала это произведение как биографичное только отчасти, как и "Мой лейтенант". Но позже автор сам сознался и в максимальной приближенности к правде, и в фамилии героя - Тимофеев-Ресовский.
Но несмотря на максимальную достоверность, которой пытался добиться автор, эта книга не перестала быть художественной. Ее нельзя приравнять к произведениям из серии ЖЗЛ: родился-учился-женился-работал-умер. Сам Гранин не отрицает того, что вовсе не пытался разобраться в содержании работ Тимофеева, и совсем не пишет о них. Он просто был знаком с выдающимся человеком, и именно это вдохновило его на написание книги, а не достижения героя на пусть и такой непростой для СССР ниве генетики.
Талантливые люди не всегда, но часто одарены в разных областях, всесторонне. По крайней мере они легко преодолевают ближайшие стыки наук. Они многогранны, переполнены идеями, послушаешь их полчасика, а кажется, будто постоял в июльскую жару у освежающего фонтана. Люди не столь одаренные, наталкиваясь на какую-то идею, стараются молча выпестовать ее, делясь лишь с немногими и бережно оберегая от чужих жадных взглядов и загребущих рук. Ведь это их единственный шанс написать докторскую, сделать себе хоть какое-то имя в научной среде, немного продвинуться. Более того, особенно с американской подачи, стало модно идеи продавать. Но Зубр щедро посыпает ими окружающих. Как же так, где же здесь нестыковка? Почему его не обворовывают? А все просто. Этот гениальный мозг создает их слишком много, не хочет сидеть как собака на сене, и с удовольствием делится с окружающими. Но увы, выслушать идею можно, а вот осмыслить со всех сторон, проработать, создать на ее основе работу - задача не каждому по силам. Это метко отметил и автор:
Однажды я спросил у Симона Шноля: не обкрадывали ли Зубра, не присваивали ли идеи, которые он так беспечно высказывал любому? Шноль обрадованно подхватил:
— Стащить? Стащить можно часы с рояля, а рояль не стащишь. Зубр иногда умолял — стащите! А никто не тащит. Говорят — слишком тяжело. Украденная вещь требует внедрения. В технике тащат то, что очевидно, что можно сразу пристроить.Именно заметив неординарность личности, выбрал ее Гранин для своего повествования. Об этом и пишет он в начале, что описывает человека, к которому всегда тянулись другие, кто имел свой кружок, кто всегда старался помочь другим, кто смело шел против течения.
Тема лысенковщины не нова в литературе, хотя и не слишком часто пишут именно о генетике. По крайней мере мне вспоминается только великолепное произведение Дудинцева "Белые одежды". Но в "Зубре" совершенно неожиданный взгляд из Германии. Первый раз я сталкиваюсь с описанием того, что под самым Берлином был немецко-русский научный институт, что он продолжал работать и в военные годы. Зубр вел себя отчаянно смело в таких обстоятельствах еще спасая других ученых, укрывая евреев. Но тем не менее понятно и отношение к нему после окончания войны. Ведь даже сдавшиеся в плен считались предателями. Что же можно было говорить о человеке, который столь долгое время работал на вражеской территории. И лишь чудом можно считать, что его как крупного ученого все же хватились, разыскали в лагере, спасли от голодной смерти и вновь дали возможность работать. В продолжавшиеся годы лысенковщины работать над генетикой. И огромным везением то, что именно на нем Кольцов остановил свой выбор, отправив в Германию и спас таким образом от разгромного 37 года.
Конечно, столь яркая и неосторожная личность вызывала зависть, ревность и в творческих рядах. И Гранин не постеснялся взять интервью у его противника Д., который писал на Зубра доносы. В этом интервью он попытался раскрыть мотивы, которые двигали его ярым противником, и описать саму эту личность. Автор был уверен, что никакие слухи и грязные намеки не смогут опорочить крупного ученого, а лишь ярче оттенят условия, в которых он работал.11104