Рецензия на книгу

• 

  Asocial13 сентября 2017 г.

  Несвятая история от первого лица

  «Люцифер»
  
  Впервые с Люцифер мы познакомились на одном из шабашей, которых в ту пору было множество. Инквизиция ещё не достигла своего расцвета, наука же ещё не имела такого авторитета и компетентности, церковь не была ещё так хорошо организована, к тому же была занята другими делами, — и до «нечисти» не было никому никакого дела. Да и нечесть хоть и была классом древнейшим, я бы даже сказал — хтоническим, но занялась она в то время принципиально новыми вещами, переняв от богов часть их функций по наказанию и устрашению. Святое мракобесие тогда не начало своего победного шага по планетам вселенной и мы спокойно делали то, что должны были делать, то, что делали всегда, но потом в один миг — внезапный поворот — это стало чем-то постыдным и опальным.

  Святые места с языческих времён, урочища, жертвенные камни и рощи вовсю процветали и давали нам приют по той поре, когда новорождённое христианство начинало вставать на ноги, а мы — параллельно с ним — приступали к исполнению своих новых функций, которые, кстати, оно же на нас отчасти и перевалило с себя, приняв нас и в свою парадигму. Раньше любая религия имела и добрую и злую сторону, теперь же новорождённая ересь вдруг решила разделить это и оставить у себя лишь святых и богов, а от демонов откреститься. Ну-ну.

  Мы ему [христианству] не придавали особого значения, не обращали особого внимания на то, что оно думает о нас и как пытается нас представить. Какая нам разница? Пёс лает, караван идёт. Для нас это была очередная блажь, казалось чем-то очень кратковременным. Кажется, что один из наших главенствующих демонов заключил с их богом какой-то договор, ни то пакт, и, в общем, не должно было оно нас касаться особо, высшие сферы между собой всё порешали. Кто же мог тогда знать, что эта нелепица на столь долгий срок вгонит нас в подвалы и подземелья, столько прекрасных демонов полягут под грудами святой лжи? В небе кружили ведьмы, рассекая лихими пируэтами силуэт луны, пугая людей своим дьявольским смехом, из окрестных лесов, пронзая волю режущим лезвием, звучали голоса волчьих глоток оборотней. Было здорово, и было всё так, как быть было должно.

  На том памятном шабаше Люцифер скромно сидел в углу на небольшой куче из черепов. Это не было почётным местом, не было почётным троном одного из двенадцати главных демонов, но именно вокруг него постоянно увивались те немногие нечистые, которые узнавали его в лицо, именно те, которые уже заслужили себе славу делами, уходящими в прадревние времена: уничтожители вселенных, пожиратели галактик, угнетатели планет с трепетом и улыбкой подходили к этому невзрачному и скромному человекообразному существу. Нъярлатхотеп своими размерами и формой казался настоящим взрывом галактик рядом с ним, Велизар затмевал Люцифера одним своим видимым могуществом, но даже он подходил к нему с великим почтением. Было странно наблюдать, как эти гиганты словно бы уменьшаются в размерах рядом с таким небольшим существом.

  Кто-то с ним был знаком по событиям великой войны на небесах, кто-то знал его ещё со времён более древних богов и до творения. В ту пору его ещё не столь широко знали за пределами земных обителей, хотя большинство уже слышало о его заслугах и с уважением относились к его имени, с любопытством поглядывая и пытаясь понять, чем же этот вполне обычный с виду бывший ангел смог добиться такой славы? За ним не было громких дел, точнее, конечно, будет сказать — его большие дела не приобрели большой огласки, оставались более локальными, а иногда просто не имели свидетелей, а сам он не очень любил говорить о них. Работал он, кстати сказать, в основном с кем-то ещё, на пару, и зачастую его имя терялось, не оглашалось, и вся слава уходила другому. Он, впрочем, на это не жаловался и никак не реагировал, для него важнейшем было то, что дело делалось, а кто это сделал — вопрос второстепенной важности.

  На первый взгляд скромность Люцифера на деле оказывалась безразличием и некоторой усталостью: таких шабашей он повидал немало, прошёл Великую Войну на небесах и к его возрасту его можно было мало чем удивить и парад верховных демонов его ничуть не пугал, скорее даже наоборот — они немного робели перед ним. Он не делал различия в чинах и иерархиях, и какого-нибудь древнего из богов он мог отчитать прямо у всех на виду за глупо сказанное слово или бездумный поступок. Это качество не давало ему хорошо устроится в этом мире, правдорубом он был и другим быть не мог. Ладно бы ещё только правдорубом, но ни слов, ни действий он особо не выбирал и говорил и делал что хотел и как считал нужным, не считаясь с правилами и нормами. При этом он сохранял живость характера и азарт в делах. Он в шутку всегда совмещал этимологию слов «азарт» и «Азатот», говорил, что и то и другое поглощают, пожирают полностью.

  Происходил он из знатного рода архангелов, которые своими корнями уходили в далёкие древние времена, когда ни Земли, ни Ада, ни Рая ещё не было. Мне сложно вспомнить те времена, а рассказов о них осталось не так много, но мне кажется, что тогда не было даже ещё того первозданного хаоса и всё существовало лишь в очень условных проекциях Великого Ума. О своей родословной он мог говорить почти бесконечно, потому что со времён создания всего прошло почти что именно те «бесконечно» лет, которые ему пришлось наблюдать. Боги, титаны, демоны, духи и прочие запредельные существа были его родственниками, дедушками, бабушками (он всегда про это шутил, что, мол, какая у чёрта может быть бабушка?), знакомыми, увенчанными почестями и воспетыми в легендах древних народов. Он был свидетелем тех событий, которые стали впоследствии мифами, были забыты и вновь возрождёнными случайным повторением, которого просто не могло не случиться за все эти бесконечные миллиарды лет.

  Потом интриги на небесах спутали все карты, знатные дома должны были бежать со своей родины, со своего родных духовных сфер, спускаясь в мир физических ощущений: кто в другие измерения, кто в подполье, кому-то пришлось принять власть новой стороны. Люцифер не стал бежать в недосягаемые края бытия, а скромно остался на Земле, где и стал знаменит и уважаемым в узком кругу местных демонов, тихо и мирно верша своё дело. Земля тогда мало кого интересовала, считалась местом мало перспективным и отчасти из-за этого он долгое время пребывал там, без какого-либо лишнего внимания со стороны.

  Однако даже на Земле люциферщина попала в опалу. Сторонников Люцифера преследовали, гнобили в официальных источниках. Церковь, частью которой он долгое время был сам, стала жестоко на него нападать. Некогда его же протеже Пётр писал гневные тирады о нём, как о «враге человечества». Церковь самым странным образом оказалась в почёте в миру, хотя там должен был бы быть именно он. Но Люцифера это нимало не заботило, он продолжал заниматься своим делом, несмотря на все эти жалкие попытки мира его обесчестить. «Я родился для своего дела и буду его делать, — говорил он на этот счёт, — и со всеми своими противниками мы ещё увидимся tet-a-tet по разные стороны котла».Когда через годы после, когда всё улеглось, я встретился с Петром и спросил у него, как так, что он был его протеже, потом отрёкся от него во имя какой-то церковной ереси, ради чинов, ради почёта, а потом как ни в чём не бывало вновь здоровался за руку с самим? Он ответил лишь, что такие времена были и по-другому было нельзя. Меня этот ответ возмутил, но Люцифер, кажется, и сам мыслил именно так и к Петру никак претензий не имел.

  У него была неподрожаемая манера говорить. Вспышки пламени внезапно всполахивали во время его рассказов, окидывая местность зловещими тенями, молнии прорезали горизонт и сильные ветра обдували место. Когда он говорил, можно было ощущать, как ледяной ветер ползёт по спине, покалывая ледяными иглами кожу, оставляя на ней узор изморози и жжения, сковывая льдом движения. Его голос был как сотня труб иерихонских, который рушил всё вокруг одним своим звучанием, а интонации повергали в трепет даже горы. Голосу Люцифера отдавал должное даже сам Бехемот с его бездонной глоткой. Однажды, после его пламенного выступление, испепелившего своими случайными искрами не один гектар окруживших земель, Асмодей с истинным восхищением озирая разрушение назвал его «трубой опустошения». При этом его речь изобиловала всякими неологизмами, которые по мнению многих оскверняли звучание древних формул и древних языков.

  В средние века Люциферу пришлось изрядно так потаскаться по планете. В очередной раз сильная вспышка христианства мешала его правому делу. Но он казалось этого не замечал и воспринимал всё как должное, продолжая своё дело, несмотря на то, что в каждой новой церквушки его учение провозглашали ересью.

  Поражала его память и круг знакомств. Он знал всех! Азатот, Ваал, Иштар, Пазузу. Мог тысячами вспоминать истории их похождений с Агаресом, Раумом, Астаротом, Баалом, Валлефаром… он встречался даже с ужасным Ньярлатхотепом и Шогготом, бывшими тут ещё до начала времён, знавшими полную пустоту и ничто; не говоря о всяких греческих богах, которых он журил как малышей и младенцев, называл детишками и «ясельной группой мира богов». На одном из шабашей именно он поведал древнюю мифологию о всех тех богах, впоследствии описанных Говардом в своих книгах. После этого шабаша, на котором он поведал древнейшую историю, именно про него владыка подземного мир воспел в одной песне, что он «from sheer nothingness transgressed». Да, это казалось именно так после всех его рассказов и рассказов других о нём.

  Вернувшись в верхний мир он был возмущён появлением церкви. Его всегда возмущала глупость христианского учения, которое сжигало всех несогласных.
  — Это абсурд, — говорил он. — Они убили еврея и объявили его богом. Потом, поняв ошибку, — это же как так можно всесильного бога убить?! — объявили его всего лишь сыном бога. Но разве богу нужны сыновья? — сверлил он присутствующих взглядом, от которого даже хладнокровного убийцу миллиардов Аббадонна пробрала дрожь. — Любой монарх боится сына как наследника престола, особенно, если этот монарх сам никогда не собирается умирать. Сын для такого монарха — угроза; отец для такого принца — вечный позор. Бог бы не умер никогда и принц навсегда остался бы принцом. Глупец! Я ему предложил дело, а он махнул рукой, поверив в сказки. И сдох на кресте.
  Пётр на такие речи только смеялся. Люцифер журил его, что молод был и по незнания дела не смог состряпать историю без противоречий. Пётр, всё так же смеясь, парировал, что «зато на таких противоречиях идеальное учение сделали!». И был прав. При множестве противоречий они перестают быть таковыми.

  Нигилизм и атеизм девятнадцатого века овеял нас свежим духом свободы. Многие возрадовались, что церкви пришёл конец. Люцифер был тогда хладнокровен и предпочёл остаться на месте, удерживая подле себя и свою свиту. Никто тогда не мог подумать, что с атеизмом перестанут верить только в бога. Перестали верить и в демонов. Новая ересь проникла в умы людей и объявила нас несуществующими. Это был момент, когда два непримиримых врага за долгие сошлись в одной беде. Впервые бог протянул руку Люциферу. Он спустился к нему, Люцифер же просто продолжил делать то, что делал всегда. Последняя мода отвергла всех. Люцифер, привыкший жить под плетью гонения, не был никак расстроен. Он просто в очередной раз залёг на дно, дожидаясь пока церковь барахтается в неравной битве с силами, которые же она сама и породила.

  —

  «Мой Бафомёт»
  
  Когда началась та война, никто из нас не верил в её реальность. Сначала она был далека от нас, пот же, когда пришла поближе, никто просто не воспринимал её всерьёз. Какая может быть война в святой сфере на небесах? Мы ангелы, он Бог, там ещё есть духи какие-то, иерархии, в которых сам чёрт ногу сломит. Много кто там был, места хватало всем по той простой причине, что места как такового не существовало. Зато существовала вера и мысль, которые разошлись в разных головах своими направлениями, и тогда начался ад.

  Нам объявляют, что вот те — плохие, они думают и делают плохо. А мы — хорошие. Другой стороне сказали то же самое, но наоборот. Раньше никто не задумывался об этих расхождениях, все жили как считали нужным, всем хватало места, всем хватало миров, где процветать и угнетать, всем хватало всего. Но вдруг это безмерное пространство решили зачем-то поделить. Зачем делить бесконечность? Не знаю, никто не задумался, все просто стали убивать друг друга из-за этой вот иллюзорной идеи ни то свободы, ни то правды, ни то важности одного над другим. Идеи вообще все иллюзорные, но эта оказалась ещё и абсурдной. И катастрофичной для всех.

  Нам сказали, что враги вот те ангелы, они как и мы, но они как бы другие, что-то по—другому думают о каких-то других вещах и прочее бла-бла. У нас даже цвет крыльев был один! Но нам сказали и нам этого хватило, и мы пошли убивать. Враг нам виделся простоватым и глуповатым, таким нам его рисовала пропаганда и никто из нас не сомневался, что мы быстро с ним разделаемся; другая сторона имела ту же информацию и не сомневалась в своём успехе.

  Первые бои развеяли эти иллюзии. Враг может и не был лучше нас, но хуже точно он не был. Но в итоге и мы и он были достаточно плохо подготовлены. Раньше нам приходилось угнетать более слабых, теперь же мы столкнулись с равными. И как столкнулись — считай что лбами и голыми руками. Никаких новых заклинаний нам не дали, никакого дополнительного волшебства — делайте как умеете. Так и шли в бой, считай что с голой жопой.

  Прошло не так много времени, как врагу удалось загнать нас в преисподнию и осадить там, удерживая долгое время. У нас не было выходов и входов. Зато у врага была возможность уйти, а один день был шанс и вовсе зайти к нам, как в день открытых дверей, но мы всё же быстро осознали реальность ситуации, подсобрались с силами и защитой своего последнего убежища, ибо дальше было бежать некуда. «Какого чёрта ангелам делать в аду? Они сами сюда ни за что не сунуться!» — думали мы; а потом мы поняли, что мы ведь и сами ангелы, но вполне добровольно оказались тут; и запечатали мы все входы и выходы.

  Сдаваться мы не собирались. У нас не было источников, которые бы питали наши силы. Враг решил взять нас измором. Грех больше не тёк в нашу обитель. Мы медленно умирали там, ад постепенно остывал, не грея нас. Котлы не бурлили, утихли последние стоны грешников, слышны были только стоны изнемогающих по греху демонов. На девятьсот тысяч лет температура в преисподней опустилась ниже абсолютного нуля. Как про это возопил в одном из своих стонов скорби Нергал: Boreal hell beneath my feet, blistering Eden above. With prayer on lips, with freedom bequeathed, through fire we walk with fire in hearts. Вся наша борьба, вся наша война в двух этих строках. Она и стала нашей молитвой, с которой мы шли через тот огонь.

  Ад и рай поменялись местами, всё перевернулось в высших сферах. Ангелам на небесах тоже было не легко: их тоги измазались в саже, их руки огрубели и обагрились кровью, — и они стали ничем не отличимы от нас демонов. И только дойдя до пределов изнанки всё стало медленно возвращаться на свои места. Мы увидели облик друг друга и поняли, что мы ничем не отличаемся и не отличались, наиболее же эта мысль подкосила противника, который начал сдавать свои позиции. Возможно, оказавшись в аду они это осознали и их интуитивно потянуло назад. Мы выжили в блокаде, оставшись теми же демонами, а ангелы, увидев в наших лицах отражения своих, испугались. Это была победа, но победа дорогой ценой. Мы прошли победным маршем сквозь все сферы, неся разрушения и страдания — так мы праздновали свою победу, видя в этом тот самый триумфальный марш. Только мы не оставили ни одной триумфальной арки, зато разрушили множество. Мы протоптались тяжёлыми копытами по небесам. Эта вселенная стала одной большой помойкой, одними большими руинами. От неё отвернулись древние боги, остались лишь мы, ангелы и их новоиспечённый божок.

  От осознания всей той бессмыслицы даже самые стойкие теряли свой облик и зверели после этих событий. После войны Бафомёт внутри меня разбушевался не на шутку. Он лютовал, упиваясь пытками и издевательствами над христианами, которым это, кажется, было только в радость, плевал в лица ангелов и святых. Моему Бафомёту и моим демонам было всё равно, что бес, что святой. Мой Бафомёт потерял страх и уважение, потерял веру и все понятия, и даже возлюбленная Андариэль стала для меня лишь помехой на пути моих бесчинств; впрочем, она терпеливо сносила мой гон, понимая, что ничто не вечно и даже у разбушевавшегося демона запал рано или поздно кончается. Даже спускавшимся ко мне архангелам мой Бафомёт бросал в их белоснежные крылья «а ты где был, когда мы воевали, а?! я не вижу ни одного обгорелого пера!». Войной мерилось всё. Ангелы морщились и пытались уйти от темы и утихомирить наш разгул — порядок, хоть и очень условный, должен был быть. Война кончилась, но для нас она осталась внутри нас, огонь войны горел внутри нас, пожирал нас и жёг вокруг нас. Архангелы возвращались к Всевышнему не исполнив своего намерения. Бог морщил бороду и махал рукой. Даже ему приходилось терпеть нас.

  Эту войну идеализировали, из солдат делали героев. Песни, гимны, истории, целая мифология сложилась. А о чём на самом деле? Мы голодали, жрали трупы, не видели солнца за дымом от взрывов магических формул. Стоны умирающих звучали постоянно, громкий треск молний, рассекающих небо, бросаемых свыше верховными ангелами не умолкал ни на секунду. Демоны бросали своих товарищей, ангелы бросали своего бога, переходя на нашу сторону. Ангелы становились демонами и мы уже не знали кого убивать — все были на одно лицо. Война это грязь и убийства, предательство и голод, грабёж и жестокость, — и в этом нет ничего героического и красивого. Демоны и ангелы теряли свой облик и те и другие были неотличимы друг от друга. Именно тогда я понял, что мы уже не демоны и ангелы, а войны. Мы уроды, искалеченные дети. Древние боги отвернулись от наших зверств и молчали, они ушли из нашей сферы, оставив свиньям самим захлёбываться в своей крови. Мы разошлись, оставив за собой миллиарды трупов. Вокруг было разрушение, смерть. Мы были искалечены и грязны. Мы бросили оружие и начали строить. Ангелы оттирали гарь со своего рая, а мы растапливали котлы. Всё вернулось на круги свои. К чему тогда были нужны все эти жертвы и зверства? Я понял, что война не имела смысла, и от этого мой Бафомёт сходил с ума.

  Всё прошло и успокоилось, прошли годы волнений, гонений, реабилитаций. Тему стали забывать. Не так давно со мной связался один из ангелов, кажется, его звали Габриэлем. Мы с ним воевали в одно и то же время, только он стоял по ту сторону ада, пытаясь в него ворваться со своими армиями, чтобы изничтожить нас полностью. Бывший враг — красиво звучит. Я задумался какого чёрта ему от меня надо? Живёт на своих небесах, процветает. Войну нам проиграли, но процветают — и кто в таком случае победил, а? Ну да ладно, пусть приезжает. Приехал. Крылья с позолотой, одежды светятся, свита вокруг крутиться и поёт ему хвалу, чуть ли не на руках ко мне приносят. Он захотел показать какому-то своему младшему крылану наш мир, своих бывших врагов. «Важное событие, — сказал он, — новые поколения и существа из других сфер должны знать о нём, чтобы в своих мирах и своих эпохах больше не повторить такого безумия», — сказал он. Мелкий ангел крутился мелким бесом по преисподней, тыкая по сторонам своими розовыми пальчиками. Ему было любопытно, почему мы, победив, живём в вечном запахе серы и не видим небес? Сложный вопрос без ответа. Габриэль только тактично покашлял на это. Они улетели довольными, я остался безразличным. Ещё души прибыли, надо работать.

  9

  277