Собрание сочинений в трех томах. Том 1

«Сердце в кулак,
Нервы в узду.
План выполняй и не ахай.
Выполнишь план, посылай всех в п***у,
Не выполнишь, сам иди на х*й» ©

Ну что, здравствуйте, Владимир Георгиевич, и, спасибо, что накормили отборнейшей... нормой.

Первый прочитанный роман одного из самых эпатажных российских писателей Владимира Сорокина, оказался и первым его большим романом (написанная в этом же, 1983 году «Очередь» на звание романа претендует весьма условно, хотя автором отзыва она еще не прочитана, и, данное утверждение основано на мнении других рецензентов). Состоящая из восьми, казалось бы, совершенно не связанных между собой частей, «Норма», по сути, представляет собой потрясающе выверенный антикоммунистический памфлет, в котором Сорокин мастерски расправляется со всеми идеалами, лозунгами и прочими основами счастливой жизни в Советском Социалистическом.

«Норму» можно ненавидеть, но от твоей ненависти она никуда не денется. Все новые и новые читатели будут открывать книгу, зажимать нос, давиться, но есть.

Шедевр? Возможно. Дело в том, что до самой последней страницы не получается составить общего мнения о «Норме», ведь в процессе чтения мнение меняется — какая-то часть вызывает отвращение, какая-то страх, при чтении следующей ты уже ловишь себя на мысли, что не можешь удержаться от желания рукоплескать автору, где-то тебя душит смех, а где-то из глаз брызжут кровавые слезы.

«Норму» можно понять, а вот полюбить уже сложнее. И пусть к концу к ней привыкаешь и уже совсем не замечаешь запаха, вряд ли ты захочешь тут же попросить добавки.

Никому никогда не решусь рекомендовать «Норму», но, если вы все-таки решитесь, помните — «Норма» у каждого своя.

Случайная цитата: И я писать на вас буду напишу во все газеты чтоб общественность поняла что людей грабят среди бела дня издеваются над ними и срут им в душу. Я себе в душу срать не позволю я вам не пацан сопливый. Я войну прошёл а вы тут жопу просиживали чаи гоняли а я там кровь лил за вас а теперь мне значит — побоку! Нет, дорогой не на того напали я вам гадить не позволю я управу найду. Чтоб над фронтовиком издеваться я народ растревожу в цека напишу на вас чтоб вас просветили.

P.S. Нормальный автор. Нормальная книга. Нормальные мысли.

-- Розумієте. Мурзік Васильович, кал -дуже цікава штука. Ви
помітили, шо людина, коли посре, завжди оглядається, шоб
побачити, скіки вона насрала і якої якості кал. Їй цікаво, а
цікавість – це шлях в майбутнє.
-- А навiщо потрiбен шлях у те, чого нема?

(укр. диалект. -- Понимаете, Мурзик Васильевич, кал -- очень
интересная вещь. Вы заметили, что когда человек посрёт, всегда
оглядывается, чтобы посмотреть, сколько он насрал и какого
качества кал. Ему интересно, а интерес -- это путь в будущее.
-- А зачем нужен путь в то, чего нет?)

(Лесь Подервлянський. "Сказка про репку, або хулi не ясно")

  Собственно, приведенный эпиграф относится, в основном к

  Первой части, мда. Что это? Это -- короткие, ёмкие бытовые зарисовочки, сценки из жизни разных верств населения альтернативного Союза в эпоху глубокого альтернативного застоя. Стиль родом из "Сахарного кремля", соцреалистичненько так. Сценки, как и положено сценкам, состоят, в основном, из диалогов, разбавленных небанальными детальками, вполне определенно указывая на время и место действия. Живенько, с юморком. Больше всего в этой части поразил, собственно, автор; судя по тому, насколько свободно его герои общаются на разные темы, можно предположить что Сорокин одновременно:

-- сотрудник "НИИ Стали";
-- шахматист-разрядник;
-- кандидат математических наук;
-- лесбиянка;
-- и т.д.

  Изюминка первой части заключается в разнице между Совком альтернативным и Совком привычным. А разница в том, что её, по большому счёту, нет. Вот так вот. Я бы поверил во всю эту ностальгию и удачную метафору, если бы не лютые рекомендации онлайновых и собутыльных товарищей, обещавших жестяк. И он начался со слов

Дальше...

  Часть вторая. Тыг-дыг. Тыг-дыг, тыг-дыг. На третей (приблизительно) странице я сдался и позволил этим коротким, резким, рубленым словам одного бесконечного предложения свободно звучать в голове. Возможно, даже шевелил губами. Чертов рефрен после каждого слова уместен. Ритмично. Местами заставляет задуматься, но больше просто улыбнуться. К концу история надоела, был рад, что отбарабанил этот текст. И не зря радовался, именно тот Сорокин, которого я ждал, начался с

  Третьей части. Судя по отзывам, пресловутое желание "принять душ с карболкой" после чтения посещало рецензентов именно после первой части, а вот меня оно настигло только к третьей. Какая же гадость ваша "немытая Рассея", с её берёзами, церквушками, осознанием себя частью, "за Бога, царя и отечество", охотой и славной девушкой в славном стоге сена! Первый рассказ заскрипел на зубах толченым мелом и вызвал во рту привкус свежевставленной пломбы. И хорошо, что его переписали. Вторая версия вызвала жуть: хорошую, бодрящую, встряхнувшую мозг от дрёмы, эмоцию. После рассказов нас ждут стихи, их 12, они очень разные и им полностью посвящена

  Четвёртая часть. Я думаю, что всё, или почти всё, что автор хотел этим сказать, я понял. Поэт он... Ну, сами зацените, мне, например этот понравился

Август вновь отмеченный прохладой,
Как печатью - уголок листка.
На сухие руки яблонь сада
Напоролись грудью облака.

Ветер. Капля. Косточки в стакане.
Непросохший слепок тишины.
Клавиши, уставши от касаний,
С головой в себя погружены.

Их не тронуть больше. Не пригубить
Белый мозг, холодный рафинад.
Слитки переплавленных прелюдий
Из травы осколками горят…

Вот, а перенять стиль Маяковского ему, как по мне, не удалось. Ну, или я просто слишком люблю Владимира Владимировича. Даже не знаю, как перейти к

  Пятой части. Вот и перешел. Понравилась больше всего. Эпистолярного жанра как-то не много довелось почитать, и этот образчик неплохо заполнил пробел в моём сознании. Прочно так заполнил. Короче, вряд-ли я в ближайшее время это забуду. Надеюсь, когда придёт моя старость, а с ней и неизбежный маразм, я буду помнить, к чему приводит излишнее внимание к дачному участку. Не отрывал глаз от экрана, ожидая развязки, и она была, по-Сорокински жесткой и жуткой. Пойдёт!

  Часть шестая. Бодренькая речевка.

  Часть седьмая. Вот тут Владимир Георгиевич во всей своей красе. Литературный нойз, болезненные искривления реальности, рифмованная проза и стихи абзацами, от тупого непонимания до толстокожих шуток, от "одинокой гармони" до "тающего в дымке" "любимого города", от тонкой иронии до явной нелепицы. Можно ли смеяться над гибнущими героями Великой Отечественной или бесславно пропавшими в дебрях КГБ? Да можно, чё там. Сорокину всё можно. Плюс, по большому счёту это больше стёб над заказным патриотическим чтивом послевоенного Союза. Не знаю, нужна ли была после всего этого

  Часть восьмая, ну да автору виднее. Вспомнился Пелевин, устами Чапаева сказавший примерно следующее: не важно, какую ересь ты несешь, главное, чтобы звучало убедительно. Что же, "Летучка" звучит убедительно, но как-то скучновато и неинтересно.

  В целом, понравилось. Сказать, что части так уж и взаимосвязаны не могу, пару ниточек-отсылок заметил, но все равно воспринял как сборник. Сорокина могу сравнить только с ним же, книга сильная, но не лучшее из прочитанного Перечитывать если и буду, то выборочно. Твердое 4,

Флэшмоб 2012, совет yrimono , гран мерси.

Любопытный сборник, который сложно назвать романом, поскольку восемь его частей разнородны по форме и стилю и почти не связаны сюжетно. Это первый хулиганский эксперимент совсем молодого Владимира Сорокина (одну из частей он написал в 24 года, в далеком 1979-м) по переводу на понятный человеческий язык, зачастую матерный, разного рода советских официозных текстов, пропагандистских лозунгов и литературных клише. Автор оживляет, доводит до крайней степени наглядности то, что составляло основу советской жизни и чем принято было гордиться. Там, где для объяснений Сорокину не хватает мата, он переходит на ритмическую абракадабру.

Части очень разные и по форме, и по смыслу, общая только идея – наглядная демонстрация изнанки штампов, клише, метафор, официозной бессмыслицы и вранья, а также противопоставление  вычурной литературной цветистости спонтанной и натуралистичной прозы автора. Полноценными законченными рассказами являются три части, остальные – это переиначенные, вывернутые наизнанку лозунги, стихи и отдельные сценки из советской жизни.

Самые известные рассказы – это первый "Норма" и пятый - так называемые Письма к Мартину Алексеевичу. Первый, о ежедневном ритуальном поедании советскими гражданами г*вна, состоит из тридцати, написанных в диалогах, а потому очень живых сценок, в которых самые разные люди, от алкашей до научных работников, съедают свою порцию этого самого. "Письма" же  - по сути монолог (ответных писем здесь нет) или скорее даже внутренний диалог  безымянного гражданина, работника, живущего на даче московского профессора Мартина Алексеевича. В этом потоке сознания постепенно верх берет темное злобное начало, в первых письмах скрытое, а в  последних доходящее до крайней экзальтации. Своеобразный сеанс саморазоблачения гегемона.

Сложно рекомендовать «Норму» - несмотря на юмор и стеб, это все-таки болезненное, а иногда и утомительное чтение. Могу однозначно посоветовать только интересующимся творчеством Сорокина, любителям всевозможных языковых экспериментов и тем, кто ненавидит псевдопатриотическую дребедень и пошлый официальный пафос.

Сейчас я перечислю миллион претензий к автору, так что может создаться впечатление, что "Норма" плохая. Это в корне неверно. Книга мне понравилась.

Она... как бы это сказать?.. неровная. Плюс слепленная из разнородных кусков. Я понимаю, что хороший писатель вроде Владимира Сорокина по-разному раскрывает многочисленные грани своего таланта. Однако частей в книге 8, и лишь первая имеет отношение к названию. Остальные совсем про другое, причём, каждая про своё. То ли издательство отказалось печатать 8 тощих брошюр, то ли автору было лень придумывать ещё 7 названий, но только это ни в коем случае не единый текст ни по форме, ни по содержанию.

Другая претензия -- многословие. Это с Сорокиным часто случается, это часть его стиля, и тем не менее...
В конце текста указано, что написано с 1979 года по 1984. Ну да, за 5 лет можно написать много слов. Понимаю также, что автор хочет показать нам предмет в деталях и с разных сторон, что ему хочется развить характеры до достоевских масштабов и т.п. Не сомневаюсь, что такой писатель как Сорокин смог бы сделать это в том числе и немногочисленными мощными штрихами.
Но нет. Он выбирает другой путь. И что получается? А получается 8 сборников анекдотов, вот что.
Мало какой читатель долетит до середины хотя бы одного сборника анекдотов. Я, по крайней мере, таких людей не знаю. Однако Владимиру Сорокину удалось заставить меня дочитать всё до конца, за исключением нескольких пропущенных абзацев.

Первая часть, там, где, собственно про норму, требует небольшого спойлера.
По не вполне фантастическому допущению, каждый взрослый житель страны независимо от достатка, происхождения или занимаемой должности должен ежедневно съесть порцию дерьма, которую называют нормой. Причём, действо это сакрально. Оно отлично подходит для сплочения общества. Одним словом, скрепа. Все понимают, что жрут говно, но делают это как бы добровольно, хотя и без удовольствия. Примерно с тем же чувством я когда-то посещал еженедельные политинформации на работе. Сейчас что-то похожее испытываю, глядя в телевизор.
Меня трудно смутить описанием мерзостей, я знаю и куда более смачные анекдоты. Не нравится одно: все сюжеты построены примерно одинаково, первая полудюжина радовала, но чем дальше, тем всё меньше. Довольно скоро просто надоело.

Расскажу о своих впечатлениях и от некоторых других частей -- не по порядку.

Часть пятая представляет собой замысловатый эпистолярный сюжет с поистине удивительным развитием характера. Написано классно, но, честное слово, должно быть вдвое короче.

Зато часть шестая -- истинный шедевр краткости. При чтении надо мысленно заменять все слова "норма" на "дерьмо". Получается смешно.

Часть седьмая поначалу ошеломляет словоблудием в судебно-канцелярском стиле с фирменными Сорокинскими контрастами:

Ничего не имею против упомянутых людей. Очень возможно, что "Фонтан" Марселя Дюшана действительно есть Венера Милосская XX века. Сомневаюсь, что кто-то в состоянии прочитать зачин этой главы, ничего не пропуская. "Лишние" читатели должны на этом отсеяться.
Однако меня не отсеяли. Я подозревал, что потом может случиться что-нибудь непредвиденное. И точно. Сорокин начал стебаться по поводу советских лозунгов и святынь. Всё довёл до абсурда и вывернул наизнанку.
Это вполне может оскорбить тонкие чувства каких-нибудь верующих или атеиствующих. А мне как раз нравится. И цитирование стихов ещё добавляет абсурда. Никогда не читаю никаких стихов, поэтому не знаю, все ли они советские, или Сорокин кое-что сочинил в возвышенно-коммунистическом стиле сам, но это в данном контексте и не важно.
Что характерно, и этих игр оказалось выше крыши. Получился ещё один сборник анекдотов, так что последние авторские находки радовали куда меньше первых.

В последней части, восьмой, я пропускал целые абзацы. Читать такое полными страницами невозможно. Может быть, кто-то и получит удовольствие от расшифровки предположительно имеющегося там смысла, но мне это не показалось сто́ящим времяпрепровождением.

Несмотря на всю эту критику, в целом книга мне понравилась. Особенно часть третья и уже упомянутая пятая.
Вторая часть представляет собой поэму. Не возьмусь оценивать качество стиха Сорокина, но, по-моему, написано классно. Неожиданные повороты удались автору прекрасно.

Напоследок совет тем, кто только собирается прочитать. Не пытайтесь запоминать персонажи. Это не требуется. Когда надо, они придут и очень скоро бесследно исчезнут.
Я прочитал книгу вот только что, а помню только одного. Зовут его Синус, и он кот математика. Как звали самого математика и всех остальных, абсолютно не важно. Их там примерно миллион. Синус -- один из немногих, кто не ест норму.

Ну и, разумеется, людям с тонкой душевной организацией я Сорокина ни за что не порекомендую, особенно раннего.

Общий вывод получается такой: умеет Сорокин писать, он мастер, это факт, и это 13-я его книга, что я прочитал. Думаю, придёт время и для 14-й.

есть, например, мнение, что язык, с помощью которого мы постигаем мир и худо-бедно общаемся, сам задает правила процесса познания, т.е. формирует мироощущение и задаёт схему мышления, по которой катается паровозик наших мыслей, туда-сюда-туда-сюда и делит весь мир на разные категории, наполняет сознание смыслами, ожиданиями и постулирует некие НОРМЫ.

то есть в рамках одного языка у его носителей существует некоторая (ну, скажем, ненулевая) вероятность встретить сходные системы координат и универсальный набор социокультурных кодов (и при желании воспользоваться ситуацией).

прелесть и парадоксальность сркнских текстов заключается в их очевидной открытости. сркн не скупясь выдает коды, причем в явном, узнаваемом виде, порой настолько настойчиво, что делается ужасно смешно.

читатель оказывается в щекотливой ситуации - он топчется перед открытой дверью, тщетно перебирая груду разбросанных на пороге ключей, не в состоянии подобрать нужный, и самое забавное в этом, что ключи эти не от открытой двери, а от него самого (ничего нового, просто на примере сркна этот фокус проворачивается необычайно эффектно).

в итоге получается, что читатель оказывается вовлечен в текст сильнее, чем сам автор, а тот уже давно устранил себя из ткани повествования и только время от времени краем глаза можно заметить как его чеширская улыбка тает в воздухе.

так вот, вернёмся к попытке диалога. человек в силу опыта и знаний формирует некую программу восприятия, фильтрующую поступающие извне сигналы на те что принимать нельзя ни в коем случае (вы видели эти рецензии), те что легко вписываются в уже сложившуюся матрицу, и те что следует изучить подробнее. последние самые ценные, ибо только они могут служить стимулом к развитию.

развитие, в контексте Нормы, возможно посредством деконструкции системы речи и уничтожения языка как могущественного тирана, вынуждающего принимать фантазмы сознания за реальность.

собственно прелесть сркна еще и в отучении человека от потребительского отношения к явлениям. слезы и тошнота неоправданных ожиданий душат тех, кто хочет и требует сказку на ночь, а получает сеанс лечебного калоедства

pic кстати related и п.с. кадр совершенно деструктивного кислотного корейского аниме про нашу родную норму только с толпой первертов, сосалками и бандой в платочках

Я не знаю, как он это делает, но он всковыривает пласты памяти. Да нет, хотя понятно, как он это делает, всё до смешного очевидно. Но никто просто раньше не задавался такой целью. Видимо за это его и ругают: за БЕСПОКОЙСТВО утихших много лет назад мыслишек. Итог - до четырёх утра рылся по старым полкам, искал какие-то забытые книжки из 80-х, ни названия ни автора не помня, ничего не нашёл. Нашёл нечитанный сборник Азимова 1989 года изд-ва Мир. Большой успех. Затем зачем-то кинулся качать телеспектакли по Бунину, а того самого телеспектакля "Натали" так нигде и не оказалось. Ещё решил пересмотреть "Суходол". Попутно узнал, что Никита свет наш Сергеич тоже снимает сейчас фильм по Бунину.

А эти списки художников из речи обвинителя в "Норме"? Арп, Пикабия, Миро, Клее, Ван Дусбург, Мондриан, Жанко, Джадд. Урок МХК в чистом виде. Ты будешь смотреть. Ты будешь драть текст. Ты плеваться будешь, но будешь выискивать. В текст запущен вирус. Щасвирус. И потомвирус. А потом приходишь домой и начинаются эти звонки, причём как на домашний, так и на пейджер. Я Брежнева не боялся, и тебя не боюсь. Может быть, может быть, может быть, встретимся и поговорим?

Летающие люди нас не видят, как будто заговор. И дети рыжие проходят мимо, как будто заговор. А у меня теперь на шее рана - и всё готово для тревожных снов. Чужая ночь играет на рояле, цветы сбегают вниз по коридорам, а у меня теперь на шее рана. В лесу немеет страшный птичий хор.

Поэтому

"Поэтому самые ранние произведения Сорокина (повесть «Очередь» [1983], состоящая из реплик и переклички людей, стоящих в очереди непонятно за чем, и особенно сборник рассказов «Первый субботник» [1979—1984]) на самом деле являются не литературными, но художественными произведениями, в которых формальное и пластическое мастерство не менее важно, чем вербальное наполнение. Другое дело, что в логоцентричной, литературоцентричной стране такие художественные тексты воспринимались как сугубо литературоцентричные жесты и потому несколько ошибочно проходили по литературному ведомству.

Ранние рассказы, а также книги были построены на двух очень важных литературных приёмах, открытых Сорокиным. Первое открытие основано на дискурсивных смещениях: текст, начинающийся в одном стилистическом ключе, продолжается в каком-то другом, чтобы после очередного «перещёлкивания» закончиться в каком-то третьем, противоположном предыдущим ключе.

Эти «перещёлкивания» основаны на том, что Бахтин называл «памятью жанра»: для того чтобы произведение опознавалось выдержанным в том или ином жанре, оно обязательно должно нести ряд признаков этого самого жанра: у песни они одни, у басни — другие, у романса — третьи.

Сорокин брал формальные признаки того или иного жанра, синтезировал те или иные писательские манеры (условные Набоков или Тургенев) и наполнял их прямо противоположным по смыслу содержанием. Кроме того, он сталкивал жанры с помощью «вирусов», запускаемых в недра дискурса. И в этом состояло другое его немаловажное открытие.

Третье открытие Сорокина — «буквализация метафоры» — тоже позже было активно использовано кинематографом. Буквализация метафоры основана на логическом продолжении метафоры и доведении её таким образом до абсурда."

«Прочтите главу, составленную из пародий на советские стихи — с точки зрения языка и главной его стихии (бытовой речи) все эти стихи не просто выспренни, они бессмымленны.» Это цитата из размещённого на одном из литературных сайтов отзыва на роман Сорокина «Норма» (орфография источника сохранена). Вот так люди читают книги! Подробнее впереди, а сейчас несколько слов о романе в целом.

Норма это, разумеется, символ (хотя едят его отнюдь не символически и за подделку можно хорошо схлопотать), но понять, что она символизирует, по первой части романа невозможно. Но можно предположить. Если идеологическую дурно пахнущую атмосферу жизни в СССР, как считают некоторые, то это может быть только следствием невнимательного чтения. Идеологическая атмосфера касается любого человека, вне её жить никто не может, и такое понимание символичности нормы отпадает, как только читатель узнаёт, что норму ест далеко не всё население страны (и по мере чтения становится понятно, что речь идёт о меньшинстве), ведь таких девушек (и не только девушек), как продавщица Вика, очень много. В других частях романа норма не упоминается, т. к. мимолётное «нормальная норма» из второй части относится к сменной норме на производстве. В результате роман, представляющий из себя сборку совсем (или почти совсем) не связанных между собой разделов, кажется незаконченным. Недостаёт какого-то связующего звена, где всё вставало бы на свои места, в том числе и тринадцатилетний (?!) мальчик, дающий рукописи оценку, почему-то вызывающую раздражение высокого начальства. Писать что-либо о таком произведении в целом, на мой взгляд, бессмысленно, а раз так, то я и решил написать только об одной, показавшейся мне наиболее интересной, части романа, основанной на небольшом числе стихотворений советских поэтов, которые, по мнению автора, регулярно подпитывают (подпитывали) себя нормой.

Читая роман, можно вообразить себя роющимся в нормальной навозной куче нормальным петухом, постоянно натыкающимся на нормальные жемчужные зёрна. С одной поправкой. Петух, ясное дело, был бы огорчён, он-то ищет зёрна ячменные, но читатель, будучи тоже двуногим существом, но без перьев (отличие весьма существенное, с Платоном не поспоришь), быстро поймёт, что время он расходует отнюдь не впустую. Одной из таких жемчужин мне показалась речь главного обвинителя, в которой он демонстрирует необъятную эрудицию, то и дело при этом переходя на виртуозную матерщину, что было довольно модно в интеллигентской среде (не в общественных, конечно, местах) в описываемые в романе (в первой части) времена. Получилась замечательная пародия на речь прокурора в суде присяжных.

Дальше идут короткие полустихотворные рассказы, в которых Сорокин остроумно шаржирует многих очень и не очень известных поэтов, начиная от графомана Льва Зубачёва и кончая Евгением Евтушенко. Назову ещё несколько имён: Александр Прокофьев, Михаил Исаковский, Иосиф Уткин, Алексей Недогонов, Степан Щипачёв, Ярослав Смеляков, Михаил Светлов, Евгений Долматовский, Николай Майоров, Геннадий Некрасов, Зинаида Александрова, Николай Букин... Некоторые стихотворные основы сюжетов принадлежат, вероятно, самому Сорокину, авторов небольшого их количества мне установить не удалось. Приведу здесь одно из двух таких стихотворений, опубликованных в сети на одном поэтическом форуме от имени Теплякова Григория Игоревича:

Совещание инженеров

В управленьи застал рассвет,

Гаснут лампы, и сумрак серый

Входит медленно в кабинет.

Я смотрю в знакомые лица,

Удивительно, как могли

За одним столом уместиться

Столько строек моей земли!

Волхов, первенец гидростанций,

Открывавший пути весне,

Молодым навсегда остался

И творец — старичок в пенсне.

Этим взглядом, прямым и пылким,

Смог он будущее постичь,

Эту руку в узлах и жилках

Пожимал Владимир Ильич.

Вон сидят над проектом трое.

Это ими возведены

Чиркизстрой и два Днепростроя

До войны и после войны.

Вон питомцы гвардейской славы,

По осанке ты их узнай,

Наводившие переправы

Через Вислу, Одер, Дунай.

Крутоплечи, тверды, что камень.

На подошвах сапог земля,

С отложными воротничками

Перешитые кителя.

Рядом с ними геолог, упрямый,

Несговорчивый человек,

Краткой сталинской телеграммой

Окрылённый на весь свой век.

Собрались сюда эти люди,

Значит, в срок иль быстрей, чем в срок

Город встанет, плотина будет,

Море вспенится, хлынет ток...

Инженеры великой стройки

Сквозь табачный сухой туман

Видят в окнах, как на востоке

Поднял солнце портальный кран.

Это стихотворение (слабоватое, конечно, но с очень ясным и красивым подтекстом) послужило основой миниатюры «Ночное заседание», где солнце на самом деле поднимается краном на тросе. По-видимому, суть здесь в том, что русский строитель даже восход солнца не может обеспечить, не употребив крепкого словца. Но это суть по Сорокину, т. е. извращённая. Вспоминается роман Лукина о мастерах "Катали мы ваше Солнце", там много чего есть, нет только извращения сути. Стихотворение вошло в миниатюру полностью в виде разговора председателя горисполкома с секретарём обкома. Я привёл его здесь целиком с единственной целью — если кто-то знает автора (а похоже на позднего Светлова), пусть не сочтёт за труд сообщить мне, чьё оно.

В седьмой части романа много таких пересмешников различных стихотворений. Но два микрорассказа занимают здесь особое место. Это, во-первых, «Диалог» — блестящая миниатюра, где Сталин и Берия разговаривают стихами Евтушенко. И, во-вторых, «Сигнал из провинции», сделанный по одному из лучших стихотворений во всей советской поэзии «Хорошая девочка Лида» Я. Смелякова (см. цитату, с которой я начал). Пародии Сорокина в подавляющем большинстве имеют довольно злой подтекст (а часто таков и сам текст), но в «Сигнале из провинции» зла нет ни капли (спекулянт Апрель Семён Израилевич, это пустяк). Полковник КГБ ставит на место днепропетровского капитана, приказывая не трогать упрямого мальчишку: «Пусть пишет. На полюсе Южном — огнями. Пшеницей — в кубанских степях. А на русских полянах — цветами. И пеной морской — на морях.» Гораздо более типично для Сорокина выстроен микрорассказ «Самородок» по стихотворению Зинаиды Александровой «Золотые руки». Здесь и полковник (видимо ещё НКВД), соответствующий времени расцвета репрессий, и финал одновременно и фантастический и страшный, заставляющий вспомнить «людоедский» рассказ Сорокина «Настя».

Не могу не отметить ещё несколько микрорассказов из этой серии. Это «Память о встрече» по стихотворению Иосифа Уткина «Подари мне на прощанье», где расстрелявшие лейтенанта чекисты делят между собой его вещи, как настоящие разбойники; «Морячка» по одноимённому стихотворению М. Исаковского (моряк дарит девушке сердце с вытатуированным на нём якорем) и «Одинокая гармонь» по его же шедевру «Снова замерло всё до рассвета» (снова напоминаю начальную цитату). В последней миниатюре Сорокина «великолепная семёрка» искусствоведов в штатском по доносу деревенского библиотекаря расстреливает ищущую кого-то в потёмках гармонь (!).

Встретилась мне среди этих миниатюр и такая разновидность столь любимого Сорокиным абсурда, как ляп, причём ляп существенный, очень заметный. Это «Шторм» по стихотворению Г. Некрасова, которое начинается строкой «Пять вымпелов кильватерной колонной держали курс в открытый океан», а предпоследняя фраза в тексте Сорокина такова — «Впереди в розоватой дымке показался Севастополь.» Незадолго до этого звучит доклад командира корабля: «Подходим к Севастополю, товарищ адмирал!». Всего этого в стихотворении, естественно, нет. То есть хорошее стихотворение намеренно превращено в бредятину. Зачем? Это вообще наихудшая миниатюра, она не тянет даже на ячменное зерно, какой уж тут жемчуг.

Кому-то может не нравиться Сорокин и, в частности, первая часть романа «Норма», и этот кто-то бросит чтение. Но прочитать его седьмую часть, по-моему, есть смысл. То же самое скажу и о второй части (а отсюда не далеко и до всей книги !),  где вся жизнь человека буквально от момента рождения до момента смерти описана «в двух словах», изредка повторяющихся.

) Один из героев первой части (Ярцев Виктор Кузьмич), ударник-передовик, норму употребляет недавно и сам добровольно решил («надумал», как он говорит) это делать. «Когда-нибудь и ты надумаешь», — говорит он товарищу. В романе (там же, в первой части) норма сравнивается с перке и говорится, что она нечто более сложное, чем лечение. По-моему, пакетик с детским калом, называемый нормой, служит для ослабления противоречий между внутренним миром советского человека и внешним идеологическим давлением на него. Основано действие нормы на  очевидном факте — человек есть то, что он ест. У регулярно потребляющих норму проще складываются взаимоотношения с "нормальным" государством, из чего следует, что человек мыслящий, но не потребляющий норму, имеет реальный шанс превратиться в диссидента. Те, кому вообще не грозит опасность превращения в инакомыслящего, норму не употребляют. А именно таких людей в советском обществе подавляющее большинство.

) В части, названной «Времена года», автор поясняет, чем, по его мнению, отличаются хорошие стихи от «нормированных». Поэтами, употребляющими норму, написаны два стихотворения из двенадцати. По понятным причинам это «Октябрь» и посвящённое Ленинскому субботнику стихотворение «Апрель».

) Этот автор (Гриша Тепляков) пишет на форумах под различными псевдонимами. Стихотворение «Шторм» — под псевдонимом Геннадий Некрасов, стихотворение «Памятник» — под псевдонимом Николай Майоров, стихотворение «Хорошая девочка Лида» — под псевдонимом Ярослав Смеляков. Интересная личность! А вот стихотворение А. Кушнера хитрый  Григорий почему-то поместил на форуме с указанием настоящего Автора.

В своих произведениях Сорокин нередко изображает различные патологические состояния человека. В этих состояниях его герои действуют абсолютно необъяснимо с точки зрения здравого смысла. Можно вспомнить роман «Роман» , рассказы «Лошадиный суп», «Пепел» и др. В этих произведениях вообще невозможно найти хоть какое-то (пусть микроскопическое) рациональное истолкование такого поведения. Чаще всего и не надо ничего искать, автор ставил перед собой другие цели. Например, эпатаж любой ценой или издевательство над чем-то, что он счёл заслуживающим такого отношения.

Обсуждаемый здесь коротенький рассказик относится как раз к той группе произведений, где можно усмотреть некую рациональную основу, причём автор сам даёт читателю вполне ясную подсказку. На мысль о рациональном зерне рассказа наводит прежде всего то обстоятельство, что в нём нет решительно ничего, над чем стоило бы поиздеваться. Всё очень буднично и вполне безобидно. Обыкновеннейшая ситуация — студенты поздравляют своего препода с шестидесятилетием (т. е. с шестьдесят первым днём рождения). Кто-то из учеников, возможно, бывший аспирант, прислал корзину гвоздик. Профессор прожил вполне благополучную, даже счастливую жизнь, хотя, что такое 60 лет для учёного? Впереди ещё долгие годы, заполненные научной и преподавательской деятельностью. После ухода студентов профессор и его жена вспоминают молодость.

И вдруг поведение профессора резко меняется, он мгновенно превращается в существо, в котором ничего не остаётся от умного, уравновешенного доктора химических наук. Он превращается в чудовище и куда-то убегает. Такое поведение имеет явные (на 100%) признаки буйного помешательства. Этиология этого заболевания пока не установлена. Однако, известно, что в пожилом возрасте в головном мозге может скапливаться излишек молочной кислоты, имеющей пренеприятное свойство разрушать т. н. медиаторы — вещества, ответственные за передачу импульсов от одного нейрона к другому. Именно нарушение таких связей и приводит к различным видам помешательства (нейроны могут находиться в самых разных частях мозга). Человек впадает в буйство от таких внешних толчков, которые для окружающих не значат ровным счётом ничего или почти ничего. В данном случае спусковым механизмом послужил тополиный пух, который носится в воздухе точно так же, как и 40 лет назад, когда профессор и его жена были молоды и прекрасно выглядели. А тут постаревшая жена, молодая симпатичная студентка с букетом сирени... и тополиный пух, подчёркивающий этот контраст. И мгновенный срыв. Это не реакция на стресс, какой тут стресс, наоборот, профессор очень рад визиту студентов, цветам. Но больше всего он радуется сюрпризу от факультетского СНО — объёмной модели молекулы молочной кислоты, где вместо одного из атомов углерода «вмонтирована сделанная из папье-маше голова» юбиляра. Вот автор и объяснил произошедший трагический случай на второй странице от начала рассказа и за три страницы до его окончания. Это полная катастрофа и впереди у этого хорошего человека оказываются не годы научной работы, а неизвестный срок пребывания в психиатрической клинике.

) В "Романе" жуткий финал всё-таки поддаётся логическому истолкованию, что я и попытался сделать (см. рецензию), но некоторых натяжек мне избежать не удалось.