Собрание сочинений в трех томах. Том 1

Вот это да!
Вернее, вот это дада!

Сорокин замечательно играет c читательскими ожиданиями. Накидав житейских ситуаций, в которых очень явно фигурирует норма (ах, как же он круто подводит к пониманию того, что эта норма из себя такое! Мне даже стало жаль, что я знал об этом еще до прочтения), и ты, читатель, как идиот потом ждешь, когда же эта норма появится в пасторальном рассказе о шкатулке Тютчева.

Еще одна часть - совершенное хармсовство, шедевр абсурда, переделка и издевательство над советскими пафосными стишочками. "стихотворная" часть - уж это ли не отсылает к "Доктору Живаго" Пастернака?..

Мне совесть не позволяет назвать Сорокина гениальным в том же смысле, что и Кафку, к примеру. Но он восхитителенвосхитителенвосхитителен!

Один их лучших, на мой взгляд, рассказов Владимира Георгиевича.

Директор завода Виктор Васильевич полновластный хозяин в его пределах. С производственным браком он борется явно уже не первый год. И осточертело это ему так, что ни в сказке сказать , ни пером описать. Но Сорокин за эту задачу взялся и решил её блестяще. После устроенного директором спектакля из трёх действий технолог с тринадцатилетним стажем, выпускница Станкина, Людмила Ивановна Буркова больше никогда в жизни не допустит ошибки, находящейся буквально в полушаге от преступной халатности.  Об этой ошибке автор подробно информирует читателя, описывая  совещание в кабинете директора.

Но Людмила Ивановна всего только заместитель начальника технологического отдела Карапетяна, ушедшего в отпуск. За брак отвечает начальник, чья подпись в обязательном порядке присутствует на чертежах.  И вот такой интересный вопрос возникает - а если бы не отпуск и на ковёр был бы вызван этот Карапетян, что предложил бы ему директор приварить к торцу промежуточного вала редуктора?

Не сомневаюсь, что автор (т. е. изображённый им директор) с не меньшим блеском решил бы задачу и при таком варианте сюжета. И даже догадываюсь, как он мог бы это сделать.

Механический (да и любой другой) завод это в некотором смысле фронт. А как выжить на фронте без юмора, в том числе юмора высокой крепости? Так что Виктор Васильевич директор замечательный и в недалёком будущем он станет прекрасным министром тяжёлой промышленности с вице-премьерской перспективой. Моя уверенность имеет под собой веские основания, поскольку мне приходилось работать под руководством подобных людей.

Первый раз пыталась читать Сорокина еще 20 лет назад. Ничего не поняла, отшвырнула, забыла. Мерзко, неприятно, сюжета нет, не текст, а набор букв. Прошли годы. И вот я запоем читаю Сорокина. Почему? Я поняла, в чем "фишка" этого автора. Он издевается не над читателем, как я думала, а над советской действительностью, в которой он жил. За годы моего читательского опыта мне "посчастливилось" прочесть пару романов в духе соц-реализм. Ударные темпы стройки, партсобрания, борьба за переходящее знамя - все это ужасно уныло и скучно. И когда я перечитывала Сорокина, я поняла, что он рвет шаблон соц-реализма своими мерзостями и гадостями. Такой прием он использовал в "Первом субботнике" и точно такой же был в "Норме", Однако "Норма" еще, как я думаю, и анти-советская пропаганда.
Книга делится на 8 частей. В первой части герои соц-лагеря ежедневно обязаны потреблять продукт, который называется норма. Это серо-коричневый брикет, консистенцией, вкусом и запахом напоминающий продукт человеческой жизнедеятельности. Есть норму должен каждый взрослый. Не съел - берегись. Прослеживается намек на советскую пропаганду.

Во второй части в виде "стихов" идет жизнеописание советского человека. Садик, школа, ПТУ, институт. Все это сдобрено словом "нормальный". Сорокин, видимо, показал обыденность и усредненность человеческой судьбы в союзе.

Дальше градус безумия в книге только накалялся. Странный персонаж Антон, охота, ферма с людьми (кстати, очень сильная аллюзия на лагеря), стихи о временах года, лозунги с непременным словом "Нормальный" и "Норма", письма друга с дачи, начинающиеся как обыденное жизнеописание, плавно переходящие в нервный срыв, и апофеоз - полное сумасшествие в конце, как агония страны, которой больше нет.

Мне книга и понравилась и нет одновременно. Монотонные тексты рассказов меня утомляли и усыпляли, однако идеологическая часть прекрасна. Можете считать, что я придумала оправдание для Сорокинского произведения, увидела то, чего нет, однако это мое личное ощущение от книги.

Я думала, какую оценку поставить этой книге? И в итоге и остановилась на 4.

По-моему, нормальная оценка.

15 декабря. Четверг. 23:36. В этот самый момент, когда еще один замусоленный день вырвался из календаря и улетел на юг, а на город торжественно опустилась черная ряса мглы, ничего такого интересного, о чем можно было бы написать на первой полосе в газете, не произошло. Не произошло оно и после того, как на тропу войны, освещенную одинокими фонарями, которые перемигивались о чем-то своем электрическом, выползли горделивые тени крыс и проституток. И уж тем более не случилось ничего экстраординарного, когда я на цыпочках подошел к окну и стал с укором и одновременно с надеждой таращиться на прыщавую луну, застрявшую среди когтистых ветвей дуба. Луна о чем-то фривольно болтала с полярной звездой и делала вид, что не замечает меня. По градусу изгиба ее полумесяца я понял, что между нами все кончено. Сердце забурлило и заклокотало. Правая рука дернулась запулить в луну табуреткой, но тут же была осечена левой. К чему это школярство и уничижение? Как говорится, былого не воротить, а будущее – и со скидкой 50% не нужно. Оставалось лишь ждать утра, методично жевать медные пуговицы и гладить тишину против шерсти. В довесок из головы никак не хотел выходить прочитанный намедни роман Сорокина «Норма».

Выдержка из допроса Иванова Н.П., проходящего по делу № 3549Б#:
«Ну, то лихие девяностые были, значит, эт самое. Кругом бардак, беспредел, пятое-десятое. Народное имущество без зазрения совести пустили с молотка, сукиии, и назвали сие безобразие приватизацией. Заводы позакрывали, НИИ посокращали. Страны нет, правительства нет: живи, как знаешь, и на судьбу не сетуй. Я вон китайскими кроссовками на рынке барыжил, а по ночам на родной копейке извозчиком зашибал. Жрать-то охота, елы-палы. Всякое было, чего уж там. И очереди, и ваучеры-шмаучеры. Вот. Тогда-то, собственно, я впервые и познакомился с творчеством писателя Владимира Сорокина. Кореш Мишка, сосед по лестничной клетке, подогнал роман «Голубое сало», дескать, на, зацени современный литературный андеграунд, постмодернизм на выезде. Ну, а я чего – взял и заценил, подумаешь эка невидаль. По факту прочтения восторгом особо не воспылал: местами прикольно, но не больше – стандартная модная херня под хвост догорающей эпохе. В общем, в ту пору мне показалось, что Сорокин – это такой одиозный скандальный писатель, тупо эксплуатирующий чернушные образы и танцующий на костях истории исключительно саботажа и эпатажа ради. При ветре перемен литература такого пошиба – обычное явление. Чего тут руками махать-то с пеной у рта… Эмм. Закурить можно? Ага, благодарствую. Так-с, о чем это я… ах, да. Шли годы, маразм крепчал, гербовый щит ржавел. Жена, шельма портовая, от меня сбежала к какому-то хахалю, мол, на моих показателях рентабельности далеко не уедешь. Я тогда еще на стройку подался. ДСП там, кирпич, шифер, эт самое. Под эту движуху дачу наконец-таки достроил. Всякое было, чего уж там. Одно время даже думал бизнес замутить… Что? А, хорошо-хорошо, ближе к делу, так ближе к делу. К тому моменту я заборол у Сорокина еще «Очередь», «День опричника», «Метель», какие-то повести и сальные рассказики, и вместе с тем пришло понимание, что Сорокин не так-то прост и что никакой он не упырь и не андроид, а всего лишь любитель холодной экзотики и сторонник неординарных решений. Однако общее впечатление по-прежнему оставалось крайне противоречивым и кособоким. Окончательно чашу весов перевесил роман «Норма», после которого, собственно, все и началось. Ну, а что было дальше, вы лучше меня знаете. Дела идут, контора пишет. Такая вот ботва. На той же квартире я оказался совершенно случайно – меня туда Зинка заарканила. Больше, гражданин начальник, я ничего не знаю и ведать не ведаю. Вот вам крест и верительная грамота».

Глава, в которой мы узнаем, что роман Владимира Сорокина «Норма» - это вереница галлюцинаций о жизни в великом и ужасном Советском Союзе; знакомимся с главными героями, имена которых можно не запоминать; начинаем подозревать, что норма не то, чем кажется, и теряемся в догадках о том, чем же закончится весь этот бред в летнюю ночь.

Чернуха, или если угодно трэш, или если настаиваете философия оптимизма на воскресный обед, является не только неотъемлемой частью культурно-исторического паноптикума, но и может быть использована в качестве гуталина для кирзовых сапог, а также в качестве удобрения для взращивания сельскохозяйственных роз. Как правило, под чернухой подразумевается мрачные и негативные стороны быта или некие сомнительные идеи, возведенные в степень жестокости и извращенности. Как следствие, реакция на такую экспозицию – это чувства отвращения и омерзения и мысли о безысходности существования. Но тут возникает закономерный вопрос: почему одни явления - табуированы и вызывают ужас, а другие считаются приемлемыми и даже полезными? Вряд ли сей парадокс можно объяснить банальной дихотомией мира на добро и зло. Скорее уж я поверю в золотое сечение ненависти фашистов-гермафродитов, чем в халву хваленым небесам. На мой взгляд, все гораздо проще интеграла от иррациональной функции - собака вместе с остальными героями сказки «Репка» зарыта в обыкновенном гносеологическом барьере, на который рано или поздно натыкаются абсолютно все. Или вы хотите сказать, что вас никогда и ни за что не посещали чистые кальсоны, грязные мыслишки? Чтобы преодолеть этот барьер, достаточно выпить коктейль «Содом и Гоморра», замешанный из отчаяния солдата-дезертира и радости сбежавшей невесты в пропорции один к одному. А далее просто следуйте за темным попутчиком и получайте удовольствие. Остальное сделает круговорот. И больше не будет никаких координат, иерархий и систем, не будет ничего святого и постыдного. Один раз живем, два раза не умираем. Истины нет, дозволено все. Ну, а если вы по-прежнему не уверены и колеблетесь, произведите элементарный мысленный эксперимент. Ковырните волшебной палочкой мои свежие раны. Включите на полную граммофон, призывающий всадников апокалипсиса. Вскипятите белесый гной – я запью им ваши унылые мечты. Затем подойдите поближе, ближе, еще ближе, еще, а теперь смело и густо насрите мне на лицо. Не стесняйтесь – я сегодня побрился. Потом обменяйте веру в завтрашний день на гнилые овощи и фрукты. Станцуйте на паперти буги-вуги. Пригласите врагов на пикник. Набейте любимого кролика опилками и тряпками. Продайте родину! Сожгите дом! Будьте самими собой!
(Отрывок из блога Маркиза Де Сада, найденный в жопе у одетого в костюм единорога Калигулы)

КАРУСЕЛЬ СТИЛИСТИКИ В ФРОНТАЛЬНОМ РАЗРЕЗЕ:
Постмодернизм / концептуализм / сюрреализм / дадаизм / гротеск / коллаж / турбореальность / гипертекст / метод автоматического письма / поток сознания / понос сознания / рвота сознания / Джеймс Джойс отдыхает / Станиславский утратил веру в «не верю» / русская классика в вольере / эпистолярные вензеля / сатанинский юмор / пасторальное ничегонеделание / наркоманская риторика / глухонемое многоточие / монолог самовара / диалог громогласных гласных / тетралог шизофрении / to beer, or not to beer? (Shakesbeer) / о времена, о канавы / психотерапевтический метод забить большой ржавый гвоздь / амфитеатр советского бессознательного / декоративно-прикладное искусство из жженой резины / пластмассовый конструктивизм / инфразвуковая порнография / безработный минимализм / лошадиный символизм / просто изм / изм наоборот / изм измов / мзи / зим / миз / зззззззззззззззз

Седьмые сутки без сна и роздыха русский офицер Краснов В.И. настырно продвигался по бескрайним просторам земли-матушки родной. Вчера он отмахал дюжину верст по заросшим бурьяном полям и лугам, а сегодня вместе c утренней зорькой – вступил в полосу мелколесья. Картуз набекрень, шинель в репейнике, глаза навыкате, оглобли вкривь да вкось. Молодой березняк и аляповатые кустарники встретили его безмолвным покачиванием. Дозорные вороны, кружившие в пасмурном небе, напротив, подозрительно закаркали. Под ногами среди пожухлой трын-травы алыми каплями крови мелькала поспевшая земляника. Мысли Краснова были сбивчивы и капризны, но цель задания, ради которого пришлось забрести к черту на рога, он помнил, как отче наш. За подлеском разлеглась дубрава из осинника и ельника. Тонкий аромат смолы и хвои бил в нос и воскрешал детские воспоминания. «Природа есть природа, и неважно, какого ты рода», - подумал русский офицер и разродился невинной улыбкой. И тотчас за проплывающими кораблями облаков подмигнуло солнце, мол, верно думати человеческий отрок. Долго ли, коротко ли, усладами, потугами, Краснов не заметил, как миновал просеку из крапивного семени с иван-чаем по грудь и очутился на прогалине в сосновом бору. Тамошняя лепота буквально давила на плечи, которые и без того уже налились свинцовой усталостью. Душе хотелось петь и плясать хороводную. Про глухомань заповедную, про лесные чащи непролазные, про Русь русскую. Но долг звал топтать землю вперед. Если не выполнить задание, то пиши пропало, поминай как звали. Худо ли, бедно ли, дальше, больше, Краснов заступил в зону смешанных лесов. Кроны да кущи покрыли тропинку чернявой тенью, бурелом да чащоба же участились донельзя. Где-то приходилось корячиться вприсядку, а где и ползком ничком. Силы у русского офицера были на исходе. Стенания и поползновения дней минувших давали о себе знать. Еще ему постоянно чудилось, что за ним кто-то наблюдает – не ровен час одноглазое лихо. Однако чем больше Краснова снедало отчаяние, тем пуще прежнего он пыжился, ерепенился, фанфаронился и напористо продолжал ход. Изо всех сил, через силу, напролом, наобум, всем ветрам назло. Забыв обо всем и вся, отрешенно и смиренно, шаг за шагом, монотонно повторяя про себя букву задания, которое в официальном приказе звучало как: найти, осознать и доставить русскую идею.

Альтернативная история 20-го века, том 4: мутации
Как-то раз Гитлер со Сталиным поспорили о том, у кого из них страшней и инфернальней усы. На следующий день вооруженные силы Германии произвели нападение на Польшу, ознаменовавшее начало Второй мировой войны.

Экстерьер: поля, луга, река, плотина, на заднем фоне лес. Камера движется по панораме слева направо до тех пор, пока в кадре не появляется Владимир Сорокин, идущий в сторону плотины. С. одет в джинсы и пиджак, за плечами небольшой рюкзак. Камера устремляется за ним. Смена плана: С. у плотины. С. снимает рюкзак и достает из него бомбу. Бомба представляет собой стопку книг, перевязанных проводками разного цвета, ведущих к пульту управления. С. выставляет таймер. Крупный план лица С. Установив бомбу, С. уходит в неизвестном направлении. Камера поднимается от горизонта к небу. Звук громкого затяжного взрыва.

Тра-та-та … бах-бах-бах … пиу-пиу-пиу … СССР … ВЛКСМ … ЦК … ВСНХ … КГБ … ВКПБ … ГОЭЛРО … ГКЧП … НКВД … ХЗ … РСДРП … XXVIII съезд КПСС … великая октябрьская социалистическая революция … ничего на свете лучше нету, чем бродить друзьям по белу свету … ИТАР-ТАСС уполномочен заявить … спят усталые игрушки, книжки спят … ты записался добровольцем? … рок-н-ролл мертв, а я еще нет … эта очередь за сапогами? ... я помню чудное мгновение: передо мной явилась ты … семь раз отмерь, один раз отрежь … 12 апреля - субботник, явка обязательна … а теперь горбатый! я сказал: горбатый! ... даешь пятилетку в четыре года! ... через час отсюда в чистый переулок вытечет по человеку ваш обрюзгший жир … материалистическая диалектика … один день Ивана Денисовича … капитал … экономика должна быть экономной … путевка в Крым … сигареты «Пегас» … холодильник «Зил» … мандарины … санки … салат «Оливье» … журнал «Моделист-конструктор» … велосипед «Урал» … моя фамилия слишком известна, чтобы ее называть … ученье – свет, а не ученье – тьма … Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить! ... на дальней станции сойду, трава по пояс … мир, труд, май … счастливые трамвайные билетики … Юрий Алексеевич Гагарин … Спартак – чемпион … металлургическая промышленность … республика ШКИД … орден «за заслуги перед отечеством» … бородатый анекдот … доброе разумное вечное…

Стоя на пожухлом пустыре постсоветского пространства неподалеку от мертвого дерева, увенчанного осколком от сорокинской бомбы, я безмятежно вкушал свежий воздух уходящей осени. Над головой простиралось грозное серое небо, не терпящее возражений, а панорама бескрайних лесов и полей напоминала о чем-то давно забытом, безвозвратно растерянном в веренице кочующих дней. Во мне назревало дотоле неведомое чувство перемен. Я был уверен, что скоро должно произойти нечто грандиозное, нечто, выходящее за рамки известного. Все старое неизбежно обернется пеплом, канет в лету, и в дверь постучится новая жизнь, новая любовь и новая литература, разящая и удивительная.

«– Можно подумать, что колхозники понимают эти, где «Супер Райфл» там, где что... Ни черта они не понимают! Им пильсинов бы сетку набить да колбасой обложиться! Гады...»

Очередь за импортным ширпотребом – главная примета позднего СССР. К началу 1980-х гг. товарный дефицит превратился в национальное бедствие. В стране не было самых необходимых товаров: продуктов, одежды, обуви, мебели. Все население съезжалось в Москву, чтобы, отстояв многокилометровые очереди, приобщиться к благам цивилизации в виде импортных джинсов, кроссовок, сапог, курток и т.п. Именно «общество потребления» в итоге победило зашедшую в тупик советскую идеологию и стало основным фактором, похоронившим Советский Союз.

«Очередь» - один из ранних романов (1983 г.) Владимира Сорокина, в котором он исследует устную речь, особые стилистические обороты, ненормативную лексику, типичные штампы и поведение людей, стоящих в советской очереди. Во многом действия и фразы людей, встающих в цепочку друг за другом за неизвестным товаром, носили ритуальный характер, а речь выполняла функцию установления контакта.

Повествование романа максимально приближено к реальности, не содержит никаких фантастических элементов и те, кому «посчастливилось» стоять в советских очередях, смогут испытать настоящую ностальгию по молодости или детству. Текст представляет собой непрерывный поток речи: вопросов и ответов, обрывков фраз, перебранок, матерной ругани стоящих в бесконечной очереди людей, то есть своеобразный коллективный поток сознания. Текст в данном случае красноречиво говорит и о контексте – об уровне образования советских граждан, об их настроениях, о типичных проблемах и жизненных целях, об иррациональности советской идеологии.

«– А может, лучше загнуться, чем пятиться?

– А чего, действительно. Вон туда, в переулок.

– Правильно. А то опять к этой бочке вернемся.

– Давайте, товарищи, в переулок загнемся.

– Давайте.

– Лучше, конечно, чем тут толкаться.

– Валер, передай этим...

– Свернем, свернем...

– Левее, ребята! Сворачивайте в переулок!»

Произведения Сорокина обычно имеют неожиданный финал. Этот роман не исключение: здесь живое человеческое личное вторгается в бессмысленное маразматическое коллективное. К финалу бесконечный говор и крики очереди внезапно сменяются звуками бурной сексуальной сцены. Недостижимое обладание дефицитным товаром компенсируется вполне достижимым обладанием  продавщицей этого товара.

Мама любит периодически вспоминать, как трудно было достать какие-о вещи и продукты в советское время. Рассказывает о походах в семидесятых к спекулянтам за одеждой, об очередях за колбасой в восьмидесятых, о невиданных в регионах страны продуктах и вещах, которые они привозили иногда из Москвы. Нам, живущим во время достатка и переизбытка продукции этого не понять. Сейчас можно найти практически любой товар, на самый взыскательный вкус, были бы только деньги и желание. Поэтому, представить, что можно было простоять в очереди неизвестно сколько, и не зная, хватит на тебя или нет, очень сложно. Даже шутка такая была, мол, зачем стоите?-не знаю, вдруг что полезное.-ну тогда я тоже постою. Подобную гротескно преувеличенную историю рассказывает нам скандально известный Владимир Сорокин.
Вообще бралась я за него с опаской. Про Сорокина наслышана немало и много неприятного, зная примерное содержание некоторых романов, я пришла к выводу, что писатель это не мой и наверно и не стоит его пробовать читать, разве только пересилит любопытство, или его книга сама к мне в руки прыгнет. Вот так получилось, что прыгнул первый опубликованный роман автора, и привлек он меня именно своей формой. Все повествование - это диалог безличной толпы, стоящей в очереди за не пойми чем. Известны какие-то имена, порой всплывают обрывки биографий ждущих, но не более. Вместе с героями, если их можно так назвать, испытываешь самую разную гамму чувств - разочарование (понаехали с форума передовики, без очереди влезли!), смирение (перекличка в 3 утра, поспим пока на лавочке), порой вспыхивают драки (кто на кого наступил), симпатии ("волосы цвета льна"), знакомства (а вас как зовут). И все это через бесконечный диалог. Не скрою, читать было увлекательно, необычно. Фантазия при таком раскладе работает как ненормальная - представляешь все эти дворики и изгиб очереди за квасом, посиделки в переулках и обед в столовой. Пытаешься представить людей из очереди, и рисуются образы, который знает каждый, кто стоял хоть раз в жизни в магазине или в банке. Вот склочная тетка, всех достающая и гоняющая ушедших по своим делам. Вот вредный мужик, ругающийся матом и не терпящий возражений. Вот молодежь, которой даже долгое ожидание в радость, ведь пока можно поболтать. Суетливые и уставшие мамки с детьми; бабульки, стоящие наверно больше по старой памяти; оставленные супругами мужики с кроссвордами и газетами; мужики, которые успевают найти собутыльника и напиться. Меняются времена и меняются возможности времяпрепровождения - кто-то читает книгу, кто-то трепится по телефону, посвящая всех в свои личные проблемы, ну а разговоры и ругань никуда не денутся, тут как тут.
Почему такая низкая оценка, хотя в целом лично для меня роман показался новым и интересным? Наверно это излишняя затянутость. Бесконечное зачитывание фамилий (к чему?чтобы читатель тоже проникся всей абсурдностью ситуации и затянутости?), порой нелепые ситуации, которые редко можно представить в очереди (что, правда люди стояли сутками и спали на лавочках?), и - вишенка на торте - описание через ахи и вздохи сцены секса. С одной стороны хорошо-я лично для себя увидела нелепости, которые люди допускают между собой. Все эти котята, Клеопатры, уменьшительно -ласкательные обращения при такой подаче выглядят забавно. Но с другой стороны, обезличивание персонажей мне как-то не понравилось, будто люди здесь-автоматы, или все одинаковы, никто не обладает своей индивидуальностью, личностью.
Что хотел сказать Сорокин? Что все мы обезличены в толпе или что ожидание делает нас не такими, какие мы в обычной жизни? Хотел показать едкую сатиру на советскую действительность, когда люди были замкнуты в теснейшие рамки? Наверно, всего по-немногу, плюс ещё что-то, чего я не смогла разглядеть.
Как итог-затянуто, местами крайне нудно, хотя все начиналось интересно и обещало увлекательное чтиво. Я ожидала чего-то смешного, но за время чтения так и не улыбнулась. Знакомству с Сорокиным рада, но навряд ли его продолжу.

Мой любимый Ананасик посоветовала эту книгу в Новогоднем флешмобе. А так как в целом мне автор нравится, я даже купила себе бумажный экземпляр.

Первый роман Сорокина. Основная особенность в том, что весь текст – сплошной диалог. Из-за этого читается ну ооооочень быстро! Я за вечер прочла. А вот что писать, не знаю. Впечатлила меня конечно перекличка на 40 страниц. Это ж надо было столько фамилий придумать и ни разу не повториться!

Понять и оценить прикол стояния в очередях, конечно, сможет только человек из СССР, для которого это был не вымысел, а часть повседневности: кто стоит, за чем стоит, как долго стоит и прочие, в некотором смысле даже экзистенциальные, вопросы. Сорокин удачнейшим образом запечатлел культурный маркер. В очереди проходит жизнь. Герои знакомятся, появляются и исчезают, ночь сменяет день и день сменяет ночь. Самое странное, что никто не знает за чем стоят. Что-то синее или серое, американское или сербское… Главное что точно хватит всем! Здесь тебе помогут, придержат очередь, остудят возмутителей спокойствия, а потом все месте организуются… и после ночёвки прямо в соседнем дворе продолжат своё стояние.

В тексте уже считывается зарождение будущего авторского стиля, но пока он проявляет себя очень осторожно, только пробует писательское амплуа. Под конец даёт герою (и себе) немного свободы: пока за окном льёт дождь, алкоголь подогревает нутро, а в соседней комнате ждёт женщина.

Идея неожиданная: русский писатель едет в отпуск на курорт Дахау. Написано безупречно-выпендрёжно. Это стиль Сорокина, люблю такое:

Но только это я всё про первую половину сказал. Когда Сорокин начал бредить, презрев все знаки препинания, я бросил. Немного помучился, окончательно сломался вот на этом:

Вот нафига он это сделал? я легко могу понять графомана, который за таким стилем прячет пустоту в надежде, что я увлекусь расшифровкой шарад и не замечу убогости его мысли. Но Сорокину-то это зачем? Ставлю рубль, что дальше там найдутся нетривиальные мысли о литературе и жизни. Я бы с удовольствием прочитал до конца, но это труднее, чем на иностранном языке. Не сто́ит оно того -- даже от Сорокина.
И рассказ-то короткий, всего ничего, а дочитывать не хочу.

Вдохновившись аннотацией, я поскорее приступила к прочтению данного произведения. Даже приведу цитатку:

Да и необычный слог - вся книга состоит из прямой речи! не может не подкупить.

Окей, начинаем читать...Советский Союз, Москва, очередь. Каждый стоит за чем-то определенным: сыр/кефир/колбаса/туфли. Ну кому что нужно. В процессе ожидания некоторые говорят между собой: тут и вечно недовольная своим сыном мамашка, и группка молодых людей, которые пытаются наскрести мелочи на бутылку водки, и парень с девушкой, которые не знакомы, а уже создают почву для слушков)) В общем, типичная очередь, типичные речи, типичные люди.
И в это "типичное" и "совковое" окунают нас все больше, и больше, и больше...На протяжении всей книги мы не увидим ничего нового. Кто-то наконец дошел до нужного прилавка и купил еды. Кто-то выпил водочки, и ему эта очередь уже даром не нужна. Кто-то, спасаясь от дождя, нашел "любовь всей жизни" (ну или любовника на ближайшие сутки).

Половина произведения - абсолютно бесполезный текст. Например, когда продавец начинает пересчитывать пофамильно тех, кто стоит в очереди, таких ожидающих оказалось аж на 16 (!!!) страниц. Уж не знаю, может, в их фамилиях скрыт тайный смысл, но я даже не стала тратить время и перелистала.
Наверное, тем, кто столкнулся с такой ситуацией в Советском Союзе, и смешно читать такое (жиза и все дела), но я не уловила ничего полезного, поучительного, и никакого достижения целей, кроме того, как купить продуктов или переспать со случайной женщиной, не увидела.

Всем хороших книг!

Внезапно схватила Норму Сорокина и доела очень быстро, как бы крипово это не прозвучало))) Это вещь простая и каждая глава со своим приколом. Ржу периодически то от Антоши, то от дорогого Мартина Алексеевича. И у меня вопрос, кто и когда меня напугал постмодерном и конкретно Сорокиным? Где и при каких обстоятельствах я на него напоролась и отвергла? По-моему это было Голубое сало. И да, впрочем, есть объяснение тому. Было время в начале нулевых, когда меня тошнило от повсеместного высмеивания и обсирания советского образа жизни. Вот в то время я и столкнулась с "модными" писателями. И несомненно, что хайп на пережитках прошлого заслонил талантливые эксперименты писателя. Сейчас мои эмоции поостыли, и хотя мне всё так же не нравится оголтелая критика политических режимов, но у Сорокина я приняла все это как норму))) блин... В этом и весь прикол!)))
Сегодня сложно не заметить реакционную волну очередного поломничества в соцреализм. И это норма льно. Как же ещё осмыслить эпоху, в которой нас не было? Но так неизбежно оттуда "уши торчат" во всей российской культуре. А я помню советское детство, мне чётко ясно видится всё о чем пишет Сорокин, потому что впитана с самых первых дней вся эта норма. И потому что я, как мальчик Вова, не понимала зачем это жрать. И на то есть все основания не понимать в моей собственной истории. И мне кажется, что в истории каждого, просто не все знают и помнят. Прохавали нормы.
Не хочу выписывать восторги языку и фонетике автора. Оно гармонично - форма и содержание совпали. И чётко видно, что это только начало, потому как потенциал подобных идей явен.