Розенкранц и Гильденстерн мертвы и другие пьесы

Дерево не знает, что оно дерево, но оно все же дерево. © Stranger Than Fiction

С самого начала пьесы Стоппард говорит нам о закономерности.
Розенкранц и Гильденстерн играют в «Орлянку». После того, как 89 раз подряд выпал орел, Гильденстерн спрашивает: «Должно же это означать что-нибудь еще, кроме перераспределения капитала». И высказывает возможные варианты, почему он проиграл 89 раз подряд.
Затем игра в «Орлянку» продолжается уже с актерами. И когда в очередной раз бросили монету, никто уже не обратил внимания на ее значение. Потому что все привыкли к вечной победе «орла». И именно здесь появляется случайное. Выпадает «решка». Но привыкшие к закономерности герои даже не взглянули на монету. И Розенкранц заметил значение выпавшей монеты, только когда спор уже закончился.

Герои не понимают кто они, зачем они нужны и что им делать. Поэтому им приходится ориентироваться на собственный опыт и слова людей, которых Розенкранц и Гильденстерн встречают.

Куда им нужно двигаться – неизвестно. Из одного действия в другое их переносит текст «Гамлета». Они появляются в новых местах, в которые даже не собирались.
Герои стоят на месте, а вокруг них происходят разные события.
И когда на сцене появляются Клавдий с Гертрудой, Розенкранц и Гильденстерн начинают паниковать. Им не нравится все, что происходит. Они просто хотят домой.

Они не могут повлиять на события, происходящие с ними. Они не могут изменить обстоятельства, описанные в шекспировском «Гамлете». Розенкранц и Гильденстерн просто плывут по течению. Они не формирую события, они лишь наблюдают за происходящим на сцене и размышляют о своем положении.

Они даже не знают, кого из них точно зовут Розенкранц, а кого Гильденстерн. И никто этого не знает.

Герои пассивны. Они не делаю ничего, чтобы что-то изменилось. Например, когда они обнаружили, что в письме приказ убить Гамлета, они ничего не сделали. Они запечатали конверт. В результате этого герои сами погибли.

Закономерна и смерть героев.
В самом начале пьесы Гильденстерн высказал мысль о том, что человек рождается со знанием о смерти. Смерть неизбежна. Как неизбежно и то, что выпадет «орел». И поэтому весь вопрос только в длине пути к смерти. Поэтому герои не противятся. Розенкранц и Гильденстерн знают, что их ждет смерть.

«Но суть состоит в том, что два моих персонажа участвуют в ситуации, которую они до конца не понимают. Остальные герои лгут им, и, в результате, они приходят к тому, к чему они приходят, не понимая, в чем причина их гибели». (с) Том Стоппард.

Р. S. Есть один замечательный фильм «Персонаж» («Stranger Than Fiction»). Про человека, который думал, что он живет, а оказалось, что он всего лишь плод фантазии одной писательницы. Он считал, что сам мыслит и совершает поступки, но на самом деле от него совсем ничего не зависело, и он просто выполнял все по сюжету романа. Это первое, что пришло мне в голову, когда я начала читать пьесу «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».

И в голове начинаю кружиться мысли: «А что если и мы такие? Только персонажи какого-то произведения. И все, что с нами происходит, будь то случайное или закономерное, это давно есть в тексте… Каждый наш поступок. А мы сами не решаем ничего…А может даже кому-то захочется крикнуть: «Перепишите меня заново!» Кто знает? А это то, о чем я подумала, когда дочитала пьесу «Розенкранц и Гильденстерн мертвы».

"Розенкранц и Гильденстерн" мертвы - это нечто среднее между "Гамлетом" и "В ожидании Годо". Переосмысление первого через призму приемов, взятых из второго. Комментировать что-то настолько абсурдное, но в то же время реальное - сложно. К этому тексту, можно подступиться по-разному, как к бурному потоку: можно попытаться нащупать в нем опору, потоптаться рядом и, махнув рукой, отвергнуть его, решив, что пути "внутрь" нет, а можно не думать ни о чем, нырнуть в него и позволить чужим мыслям заполнить твою голову. Стоппард претенциозен, - несомненно - но все же, учитывая год написания, ему можно простить все. К тому же, мысли эти весьма по существу.

Бессмысленные, третьестепенные, даже самому Шекспиру не нужные персонажи, выведенные в первый ряд. Они не знают ни откуда они пришли, ни куда они идут, ни даже кто они - ничего не напоминает? Можно долго распинаться о метафоричности,
но эта пьеса из тех, которые нужно прочувствовать самостоятельно, чтобы полностью понять. Как английский юмор, кажущийся смешным лишь в контексте, так и текст Стоппарда повлияет лишь целиком. Хотя, надо признать, разобрать его на цитаты все же действительно хочется - автор это позволяет в полной мере.

PS:

а мною ни разу не упомянут постмодернизм, ура!

Пьеса Стоппарда произвела огромное впечатление. Впрочем это и не удивительно - Стоппард, возможно, самый лучший драматург нашего столетия. О чем пьеса? О любви и жизни, об интеллигентности и софизме, о истинном и иллюзорном в нашей жизни. С самых первых строк пьесы нелегко понять, что в ней реально, а что - иллюзия. Все оказывается не тем, чем кажется на первый взгляд. И на протяжении всей пьесы главный ее герой, драматург Генри, занят тем, что пытается отделить истинное от иллюзорного - в жизни, в себе, в других.

Меня очень тронул очень смешной пример, который Генри приводит в споре об истинной литературе. Отвечая на реплику жены, что, дескать, нет хорошей и плохой литературы, а есть только разные вкусы (точка зрения на культуру вообще, крайне распрогстраненная за Западе , которая постепенно прокрадывается и к нам), Генри сравнивает настоящую литературу с хорошей крикетной битой. Такая бита безусловно лучше, чем простая дубина. Она склеена из нескольких пород дерева и пружинит, как хороший пол для танцев. Поэтому удар, нанесенный ею по мячику, посылает его на огромное расстояние. При этом раздается приятный "чпок". А если ударить по мячу обычной дубиной, то не только чпока не услышишь и мяч далеко не пошлешь, но и все руки себе отобьешь. Здорово. Не в бровь, а в глаз всем уравнителям, утверждающим, что нет разницы для твоего духовного мира, прочитал ты Шекспира с Тостым или полное собрание сочинений Васй Пупкина - о вкусах, мол, не спорят.

Время, обстоятельства и злой рок этой пьесы - Цюрих 1917 года. Тот самый Цюрих, в котором Бликса Баргельд играл в шахматы с Лениным. Та самая Шпигельгассе, на которой находился кабак "Кабаре вольтер", своим шумом мешавший Ильичу думать. Та самая орда дадаистов, столь нелюбимых Джойсом, во главе которой стоял Тцара.

Все трое "великих" - герои пьесы. Четвертый - Генри Карр. У него явная мания "маленького человечка", желающего отхватить свой кусок бессмертия за счет уже умерших великих (помните у Кундеры Гете и Беттину?). Он пишет воспоминания - не ради них, а ради себя, и потому все трое знакомы друг с другом вопреки истине, ведь так удобнее "воспоминающему".

Мемуары выходят такими же непоследовательными и парадоксальными, как фантазия самого г-на Карра, похожая на паровоз, что постоянно сходит с рельсов. А потому Джойс у него одновременно "глашатай истины", "ярый полемист" и драчливый лжец; Тцара - косноязычный румын и в то же время - красноречивый проповедник дада; ну а Ленин зачитывает собственные письма, опубликованные в собрании сочинений, будучи викингом с гривой соломенных волос.

В пьесе много "тцар", много "джойсов", много "лениных" и даже "карров", много вариантов одного и того же события с откатами назад и провалами в памяти, много всего, что может ужиться на одной сцене лишь благодаря приемам кинематографа.

...Если речь Карра-старика - образчик "антипрозы", полной разнообразных ходульностей и общих фраз, то прочие изъясняются уальдовскими парадоксами и лимериками:

Гвендолин: По субботам всегда
Он читает дада
В клубе, там, где был раньше стриптиз.
Джойс: Мистер Карр не поклонник дады
И подобной даде ерунды...
Тцара: говорить надо "дАда"!
Джойс: Но признаюсь, мне надо...
Карр: Право, если вам деньги нужны...

Стоппард - замечательный стилист, который знает, как накормить зрителя горьким лекарством так, чтобы тот еще и благодарил. Он действует исподтишка, пытаясь огорошить и оглушить одновременно. Чередуя уморительные эпизоды с серьезными, он совершенно незаметно подсовывает историю дада-движения, создания "Улисса" (по мнению Карра, первоначальный вариант названия романа - "Блумки на блямках") и переписку Ленина с революционными деятелями. Кроме вышеуказанного - масса явных и не очень цитат, пастиш, пародия (джойсовская игра в "вопрос-ответ"), и собственно травестия. С "переодеваниями" (вот вам и Жене: Карра принимают за Тцару, а Беннет - вовсе не слуга, а консул) и переменами мест (кочующие из рук в руки папки, шляпа с нарезанным сонетом Шекспира и т.д.).

Благодаря этим трюкам в конце пьесы оказывается, что Джойс имеет явное сходство с Лениным, идеи Ленина - вполне dada, dada - вполне Джойс, а все в целом, перепутанное и поставленное с ног на голову - настроение эпохи.

"Мы можем вам выдать кровь и любовь без риторики или кровь и риторику без любви; но я не могу дать вам любовь и риторику без крови. Кровь обязательна, сэр, – все это, в общем, кровь, знаете ли."

У Шекспира Розенкранц и Гильденстерн – предатели. У Стоппарда – несчастные люди, не понимающие, как они могли попасть в такой переплет, и не имеющие сил сопротивляться судьбе. Это два обычных, даже заурядных человека, – но только они выглядят нормальными людьми, все остальные персонажи шекспировской трагедии предстают одержимыми безумцами, занимающимися внутрисемейными «разборками», не смущаясь ничьим присутствием.
События происходят главным образом параллельно действию пьесы Шекспира с краткими появлениями главных героев «Гамлета», которые разыгрывают фрагменты сцен оригинала. Между этими эпизодами главные герои обсуждают ход событий, не имея о нем непосредственных знаний.

Отличная абсурдная пьеса еще и основанная на "Гамлете". Так вот, если вы не читали произведение Шекспира, то вам тут делать нечего, а лучше еще прочесть о театре абсурда – так будет идеально. Пару слов об экранизации: шикарный актерский состав, да и фильм снял сам же Том Стоппард, очень рекомендую, если вам понравилась пьеса.

С тех пор как я посмотрел блестящий фильм 1990 года, все собирался прочитать пьесу. Уже годы минули, и я решил, если не сейчас, то когда? Том Стоппард сделал незначительных шекспировских героев из Гамлета – главными и перевернул классическую трагедию в комедию абсурда.
По началу их диалоги отдают тупизной, потом они начинают задаваться вопросами бытия в своебразной форме. Так что хоть это и получается отсылкой к Гамлету, но на их табуреточном уровне.
Еще эти двое, для собственного успокоения совести, делают удобные выводы своих поступков. Очень показательно. Можно и себя таким образом увидеть. Серьезно, посмотреть внутрь себя.
И помоему из всего это сумасбродного действа просто выплывает Сэмуэль Беккет (“В ожидании Годо”).
И, похоже, все там существуют в сюрреалистическом мире, кем-то управляемом.
Хотите, божеством, а хотите драматургом, режиссером. От того и монетка каждый раз падает всегда “на орла”. Весь мир – театр, в конце концов.

Дорвалась. Я не знаю, чем меня так привлекают абсурдистские произведения. Почему так восхищают всяческие тонкие намеки, аллюзии и реминисценции (пасхалки, ага). И с чего бы вдруг на сей раз я оценила (к моему удивлению) философствования и всяческие абстрактные рассуждения. Том Стоппард в этой пьесе выступает как продолжатель традиций театра абсурда. Ели вы любите Беккета или Ионеско, то вам всенепременно стоит прочитать и это. Хорошо бы еще наверное Гамлета накануне, но может и не обязательно, все мы его хоть немного помним. Книга читается быстро, хотя в самом начале всенепременно буксуешь и тонешь в размышлениях, но потом разгоняешься и удивляешься, что все так быстро закончилось. И фильм прекрасен, да, однозначно смотреть.

На мой вкус, эта пьеса – как чипсы или картошка фри… Вредно, жирно, во рту пожар и изжога начинается – но, вот же зараза, оторваться никак нельзя…

За «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» я принялась, конечно же, после прочтения (впервые после школьной программы) «Гамлета». Нужно отметить, фильм, снятый по этой пьесе, я не смотрела, так что подобного рода сравнений не будет.

О сюжете (и своем месте в нем) прекрасно рассуждает Розенкранц:

Тот же «Гамлет», только наоборот – изнанка, закулисье основного театра событий. Розенкранц и Гильденстерн – эдакие «двое из ларца, одинаковы с лица», призванные (продолжаем аналогию с русскими сказками) «пойти туда, не зная куда, сделать то, не зная что». Впрочем, именно эта неопределенность, некоторая аморфность главных героев порой раздражает – они как мухи, застрявшие лапками в густом сиропе. Хотя даже с самой первой сцены – забавная игра в орлянку – рождается чувство ирреальности, полусна-полуяви – такое, что даже сложно определить где восток и какое сейчас время суток.

Временами повествование веселит - но это не добрый юмор, вызывающий улыбку - это сатира, смех со злыми глазами. Источник этой сатиры - Актер. Его умелое владение словом, размышления о смерти - настоящий и сыгранной - обращают читателя (и зрителя) к реальности, в то время как Гильденстерн и Розенкранц - нет, Розенкранц и Гильденстерн! - оставляют ощущение наигранности и театральности.

Кстати говоря, ни один персонаж в пьесе в принципе не вызывает сочувствия, хотя я принималась за чтение с твердой намеренностью открыть для себя Розенкранца и Гильденстерна как благородных жертв обстоятельств. Увы, из этого ничего не вышло. Читать временами было мерзко, иногда я раздражалась, порой недоумевала или подсмеивалась над героями. Но чтобы проникновенное сочувствие - нет уж, увольте. Хотя нельзя отрицать и другой крайности - оторваться было нельзя... До самых последних реплик. И немного горчащее послевкусие остается на долгое время.