Locus Solus. Антология литературного авангарда XX века

Что такое авангард? Вот ты сидишь себе спокойненько на обитом мягкой кожей стуле – классическая литература. На колченогом табурете – натурализм. Стоящей вверх тормашками конструкции, с завязанными узлом ножками, – футуризм. А авангард – явление другого порядка, это когда к любому такому стулу, на котором вы сидите, вдруг подбегает Он (допустим, писатель-авангардист) и начинает бешено его дёргать из стороны в сторону, силясь вас с него сбросить. При этом орёт что-то невообразимое, и от вас уже зависит, будете ли вы слушать то, что он говорит, или нет. Громкие вопли приятны не всем.

Авангард сильно подпортил в последнее время ореол пафосности и илитности, который неизбежно возникает вокруг всего мало-мальски связанного с контркультурой. Но авангард не контркультура и не мейнстрим, он на то и авангард, чтобы быть впереди планеты все, и после периода адаптации вполне может влиться не только в первую категорию, но и во вторую. Большой плюс, что создатели антологии сами с улыбкой подкалывают этот флёр пафоса в предисловии (ко второму изданию).

Рассматривать произведения по отдельности в кратком отзыве я не буду, потому что они заслуживают куда большего, чем по одному скупому предложению каждое. Не все они мне понравились, но ведь задача подобной антологии вовсе не в том, чтобы понравиться. В ней должна быть затравка, произведения небольшие, но показательные, чтобы можно было по паре рассказов сделать для себя выводы: а нужен ли вам именно такой авангард? Между произведениями Батая и, например, Олдисса — не то что бездонная пропасть, а чёрная дыра. С подобной задачей антология справляется, на мой взгляд. Забавно было читать мини-справки по биографии, данные после фамилии каждого нового автора. Иногда это долгий рассказ на несколько страниц, иногда краткое предложение вроде "Умер в таком-то году", иногда список тегов. Единственный, но очень существенный минус — это тот самый шаг к хрестоматии, который сделали составители. Добрая треть (может я и преувеличиваю, но по ощущениям именно так) произведений даны не целиком, а фрагментами, отдельными главами. Конечно, хочется узнать о творчестве романистов-авангардистов. Но слишком жестоко вот так вот помахать перед носом аппетитной морковкой, а потом сказать "ищите полную версию романа". По отрывкам можно составить представление о стиле автора, но я всё же ярый противник хрестоматийности. Меня всегда мучает вопрос, а не выбрали ли составители специально то место, которые самое скучное и мне не нравится, а весь остальной роман великолепен? Бывает и такое.

Прорабатывать подобную антологию довольно непросто, так как авангардная литература XX века апеллирует, прежде всего, к интеллектуальным каналам восприятия. Читать эту книгу для развлечения я бы не стала, хотя не исключаю, что есть любители забивать гвозди микроскопом. Авторы очень разнородны, поэтому после первой довольно ровной трети приходится постоянно отвлекаться, чтобы очистить читательские рецепторы от осадка предыдущего автора. Но если вам интересно само течение авангардистов, то эта антология будет очень неплохим пособием, тем более, что не все тексты из неё не так просто в отдельности.

Место действия: Locus solus

Действующие лица: автор, давно умер в Палермо Марсьяль Кантрель, творец и алхимик, хозяин Locus solus Гости, Дантовские тени из Чистилища Фаустина, танцовщица в телесном леопардовом трико Хонг-дек-лен, лысый кот Дантон, давно умер Покойники и их семьи Луций Эгруазар, сумасшедший Фелисите, гадалка Люк, че-т там с Ф. ошивался Силеис, танцовщица с темной кожей Ноэль, мальчик с ручкой Персонажи историй.

Никакой пьесы дальше не последует, что может быть глупее. Locus solus сам по себе постановка. Или, как – серьезно! – написано во вступительной статье, "«Locus solus» - это долгая, бесконечная прогулка".

Дальше...

Породив всех вышеперечисленных персонажей, эксцентричный одиночка из богатой семьи, «фанатичный средневековый алхимик» (спасибо предисловию), Реймон Руссель схватился за голову и доверил сей многолюдный спектакль Марсьялю Кантрелю, другому алхимику, которому в мире каких-то сюрреалистов-шмюрреалистов было бы слишком уж тесно, поэтому он предпочел расширяться вглубь, нежели хоть десятифутовой палкой коснуться нашей реальности. Помашем обоим засушенной ручкой г-на Дезэссента.

Магнетизер, сказал Андре Бретон, и весьма неплохо определил характер того, что сотворил со своей обителью Марсьяль Кантрель – раздражающий антинаучный бред (см. тэг), который, правда, объясненный мистическими обстоятельствами, бесил бы куда больше, а эти псевдорассуждения как раз навевают полную ностальгии веру во всесильность науки и разума.

Видите ли, я считаю, что г-н Кантрель обитал примерно в том же мире, где возможен был без всяких оговорок портрет Дориана Грея. И, окажись портрет в его коллекции, Кантрель легко наболтал бы научное объяснение, про которое любой из гостей сказал бы: "Sounds legit".

Так Locus solus оказался не просто solus, но еще и герметично, по-касталийски немного закупоренным в пространстве и времени, и в каждой его истории можно найти характеристики этого места. Как лысый кот, оно плавает в алмазе с насыщенной кислородом водой. Как трупы, оно (сюрприз!) не живое, а оживленное. Как Луций Эгруазар, оно, блин, двинутое на всю гипотетическую голову. В уединенной обители нет воздуха, нет времени, нет человеческого фактора. Откуда здесь взяться развитию сюжета?

В пространстве Locus solus развиваются другие вещи, разглядеть которые можно, только вооружившись каждой из продемонстрированных Марсьялем историй.

Немного спойлерно о происходящем, без интерпретаций: Марсьяль Кантрель пригласил своих друзей в гости, на ужин и показать парк – место, так сказать, прогулок одинокого мечтателя, Locus solus. Каждому экспонату посвящено по главе, за исключением первых двух, что оказались в одной, но это как посмотреть. Как положено на экскурсиях, сначала группа подходит к экспонату, внешний вид которого подробнейше (и непонятнейше) описывается, затем, где это возможно, экспонат приводится в действие (иногда сливается с предыдущим пунктом), затем идет подробная история, из-за которой эта мозговыносящая хрень оказалась у Кантреля, а потом владелец/автор объясняет, как ему удалось ее сотворить. Группа движется дальше. Во время экскурсии группа знакомится с Действующими лицами (см. выше) и узнает о Персонажах историй (см. выше). Иногда Персонажи историй заигрываются, и появляются Персонажи историй, о которых узнают Персонажи историй. Объясняющие Истории, если таковых в главе несколько, нумеруются. Привет художественному тексту.

Своей экскурсией г-н Кантрель, очевидно, в чем-то признается, не настолько прямым текстом, чтобы это увидели его унылые туристы, а только мы. Например, он может признаваться, что прогнило что-то в его Эрменонвильчике, вот только жалуется он или хвастается? Так или иначе, вот какое линейное развитие замечаешь по ходу экскурсии.

- Он может жаловаться или хвастаться, что его экспонаты по мере продвижения проявляют все большую свободную волю. Хоть убейте, не знаю, творец был бы рад или раздосадован. Так, экспонаты первой главы, статуя объединителя и бретонские горельефы достались ему готовыми – заслуга Кантреля заключалась только в том, что он расчистил под них место и поставил вместе, создав композицию, достойную одной совместной главы. Произведения чужого искусства. Уже в следующей главе заслуга Кантреля более значительна: он вырывает зубы, раскладывает их согласно задумке и даже создает сложный механизм. Механизм, зубная мозаика в виде рейтара – тут пахнуло будущим Павичем откуда-то. Дальше появляются живые и не очень люди и животные, полностью подчиненные воле Кантреля: Фаустина, кот и Дантон. И так возможность экспонатов Locus solus действовать по собственной воле возрастает вплоть до появления мальчика Ноэля, который, не поверите, сам пришел. Развитие это или неподчинение?

- Развитие технологий идет, возможно, не самым прямым путем, но на их неправдоподобие начинаешь махать рукой со все большим остервенением. Статуя из окаменевшей земли, через которую проросло зернышко? Всегда пожалуйста. Вырывание зубов без боли при помощи какого-то странного магнита? Хорошо бы. Ладно. Оживление головы Дантона? Ммм… ну как гальванизированная лягушка, мало ли. Лавкрафт. Мы же в книге. Говорящие трупы? How about no. Но вот ведь, махаешь рукой в конце концов.

- Кантрель указывает на развитие от вечности к единовременности через разные их варианты. Горельефы о бретонской принцессе, скажем, уходят так далеко в историю, и так неподвижны, что, можно сказать, вечно повторяют сами себя на промежутках столь коротких, что мы видим их как застывшую вечность. Голова Дантона (ок, это один из двух моих любимых эпизодов, как о нем не говорить!) разбивает эту вечность на до смерти и после смерти, но далеко не так явно, как дальнейшие попытки Марсьяля стать некромантом. Если гальванизированный Дантон что-то бормочет, повторяя постоянную мышечную память о речах, то оживленные трупы разыгрывают лишь самые яркие конкретные моменты жизни: свадьбу, тревогу, опасность смерти, потрясение, радость творчества. Сумасшедший Луций – живой! – повторяет один-единственный момент. Потрясение, испытанное танцовщицей Силеис, настолько неповторимо, что гости Марсьяля присутствуют при единственном разыгрывании действия этого экспоната, даже протокол ведется. Ну и Ноэль, последний, как единственный с действительно свободной волей, вообще может делать, а может не делать. Куда более единовременнее-то, чем никогда)

- Развивается и история человечества. Истории Дюль-Серуль и принцессы Элло мало того что уходят в древность (ага, такую, которой и не было), так первая еще и явно вызывает в памяти восточные повести, как просто разную шахерезадню, так еще и вольтерщину. Там же крутится раннее европейское средневековье. Дальше мы знакомимся с главой современнее, где в одном алмазе сидят сам Вольтер, Жильбер, Дантон и, не поверите, Вагнер. Трупы и Луций, конечно, еще более поздние, ну а про перфомансы Фелисите, Люка и Ноэля уже сказать нечего.

Подняты, но не так раскрыты вопросы движения, рукотворности, полезности экспонатов Кантреля – но по каждому из вопросов от первого экспоната к последнему тянется прямая линия. От статуи Объединителя – мальчика – к живому Ноэлю – тоже в общем мальчику.

Источники вступительной статьи и вики отмечают интересную работу Русселя с текстом, «отграниченность слов от вещей», отсутствие всяких «отсылок к реальности», а мне вот больше запомнилась сложность описаний его механизмов. Уверена, Руссель представить-то себе это мог, а вот расписать, какая рейка на чем держалась и куда выходила, смог тоже, но не так, чтобы стало ясно читателю. Не думаю, чтобы я была единственной, кто не понял, кто на чем стоял. И опять же – намеренно это сделано или нет. Язык частей глав поэтому различался: подробные описания были сухими и малопонятными, передвижения и объяснения Кантреля – нейтральными, истории экспонатов – самыми живыми.

Наверное, будь историй чуть больше, можно было бы сыграть с Кантрелем в разгадывание его загадок: прочесть описание, представить, попробовать выстроить предысторию, подвести научную основу под каждый экспонат. Но это для любителей.

Сюрреализм – это не только выборочное сочетание неподходящих друг друг предметов и мест, это игра с самыми острыми проявлениями крайностей действительного мира, через слияние которых можно уйти от обыденности, чтобы по-новому взглянуть на реальность. Это не побег в полной мере, это прыжок вверх за облака, чтобы перевести дух, заточить умственный инструмент и броситься обратно, вырезая жизненно-важные органы той социальной машины, что тысячелетиями душит, давит, сминает и перемалывает человека в своих шестернях. Понятно, что к качественным изменениям на всех уровнях это не приведёт, но горстке людей, что могут позволить себе заглядывать внутрь себя, становится легче дышать после такой передышки.

Есть Дали, который обрамлял свой гений в эксцентричную оболочку, стремясь затереть и извести из себя того стеснительного мальчика, боявшегося всего вокруг, каким был в детстве. А есть Руссель, который так бы и остался забыт в периметре комнат с задёрнутыми шторами, в которых сидел во время своих поездок за рубеж, если бы не интерес сюрреалистов к нему, а также философов и литераторов второй половины двадцатого века.

Фуко захвачен в плен навязчивыми размышлениями о речевых машинах Русселя, изучает его стилистические приёмы, речевые механизмы и писательский метод, говоря о философичности происходящего под обложками книг Русселя. Мишель Лейрис говорит, что в графомании Русселя нет и намёка на ту философию, которую пытается выковырять Фуко, и всячески выступает за образ Русселя как посредственного писаки, не способного познать водоём глубже его поверхности.

Действительно ли он не хотел этого интерес сюрреалистов к себе, или эксцентричная замкнутость была частью его образа – сказать наверняка после его смерти уже невозможно, но как бы он не хотел обратного, с сюрреалистами его роднит очень многое. Как с работами сюрреалистов, в обсуждении литературных произведений Русселя решающий голос остаётся за субъективным ощущением читателя, потому что «Locus Solus» иногда напоминает затянувшийся сон, которым стремится поделиться не очень близкий вам человек. Едва ли есть что-то скучнее, чем сны малознакомых людей. Они были бы хоть сколько-нибудь интересны, если бы можно было их посмотреть самостоятельно. А ещё, если можно изучить процесс их возникновения и формирования в сознании рассказывающего человека. «Locus Solus» - это как раз второй случай.

Изощрённый разум Матиаса Кантреля – владельца виллы, сад которой наполнен безуминками – создаёт сложнейшие механические конструкции, приводимые в движение точным расчётом, о чём пространно и увлечённо рассказывает пришедшим к нему гостям. Руссель роднит науку и чистую фантазию, не имеющего никаких крючков, чтобы зацепиться с реальным миром. Его увлечённый герой создаёт механизм, что выкладывает сюжеты из зубов, водружает резервуар с водой, в которой можно дышать и петь волосами, разыгрывает жизнь мертвецов, развлекает гостей составителем гороскопов с мопсом и петухом и прочие штуки, которые не имеют никакого смысла в отрыве от книги. В его прозе есть яркая черта, которая полностью растворяется в переводе – Руссель конструирует предложения, выставляя слова друг с другом не по принципу логики, а по принципу созвучности. Та перегруженность и перенасыщенность в описании выверенных и заземлённых, но при этом таких далёких от реальности людей и объектов, которая неизбежно припечатывает русского читателя к креслу, вызывая скучливую сонливость, в оригинальном тексте обладает отточенной и буквальной мелодичностью. Эта мелодичность вторит абсурдности, что разворачивается под сводом черепа Матиаса Кантреля, а затем выплёскивается через край в его владения.

Если сюрреализм – это долгий, яркий и сочный сон, призванный заместить собою обыденную тоску, то «Locus Solus» - это послеобеденная дрёма, которая за час успевает убедить спящий мозг в реалистичности иного мира настолько ярко, что после пробуждения до наступления сумерек не удаётся убедить себя, что ты действительно очнулся.