Locus Solus. Антология литературного авангарда XX века

Что такое авангард? Вот ты сидишь себе спокойненько на обитом мягкой кожей стуле – классическая литература. На колченогом табурете – натурализм. Стоящей вверх тормашками конструкции, с завязанными узлом ножками, – футуризм. А авангард – явление другого порядка, это когда к любому такому стулу, на котором вы сидите, вдруг подбегает Он (допустим, писатель-авангардист) и начинает бешено его дёргать из стороны в сторону, силясь вас с него сбросить. При этом орёт что-то невообразимое, и от вас уже зависит, будете ли вы слушать то, что он говорит, или нет. Громкие вопли приятны не всем.

Авангард сильно подпортил в последнее время ореол пафосности и илитности, который неизбежно возникает вокруг всего мало-мальски связанного с контркультурой. Но авангард не контркультура и не мейнстрим, он на то и авангард, чтобы быть впереди планеты все, и после периода адаптации вполне может влиться не только в первую категорию, но и во вторую. Большой плюс, что создатели антологии сами с улыбкой подкалывают этот флёр пафоса в предисловии (ко второму изданию).

Рассматривать произведения по отдельности в кратком отзыве я не буду, потому что они заслуживают куда большего, чем по одному скупому предложению каждое. Не все они мне понравились, но ведь задача подобной антологии вовсе не в том, чтобы понравиться. В ней должна быть затравка, произведения небольшие, но показательные, чтобы можно было по паре рассказов сделать для себя выводы: а нужен ли вам именно такой авангард? Между произведениями Батая и, например, Олдисса — не то что бездонная пропасть, а чёрная дыра. С подобной задачей антология справляется, на мой взгляд. Забавно было читать мини-справки по биографии, данные после фамилии каждого нового автора. Иногда это долгий рассказ на несколько страниц, иногда краткое предложение вроде "Умер в таком-то году", иногда список тегов. Единственный, но очень существенный минус — это тот самый шаг к хрестоматии, который сделали составители. Добрая треть (может я и преувеличиваю, но по ощущениям именно так) произведений даны не целиком, а фрагментами, отдельными главами. Конечно, хочется узнать о творчестве романистов-авангардистов. Но слишком жестоко вот так вот помахать перед носом аппетитной морковкой, а потом сказать "ищите полную версию романа". По отрывкам можно составить представление о стиле автора, но я всё же ярый противник хрестоматийности. Меня всегда мучает вопрос, а не выбрали ли составители специально то место, которые самое скучное и мне не нравится, а весь остальной роман великолепен? Бывает и такое.

Прорабатывать подобную антологию довольно непросто, так как авангардная литература XX века апеллирует, прежде всего, к интеллектуальным каналам восприятия. Читать эту книгу для развлечения я бы не стала, хотя не исключаю, что есть любители забивать гвозди микроскопом. Авторы очень разнородны, поэтому после первой довольно ровной трети приходится постоянно отвлекаться, чтобы очистить читательские рецепторы от осадка предыдущего автора. Но если вам интересно само течение авангардистов, то эта антология будет очень неплохим пособием, тем более, что не все тексты из неё не так просто в отдельности.

Место действия:
Locus solus

Действующие лица:
автор, давно умер в Палермо
Марсьяль Кантрель, творец и алхимик, хозяин Locus solus
Гости, Дантовские тени из Чистилища
Фаустина, танцовщица в телесном леопардовом трико
Хонг-дек-лен, лысый кот
Дантон, давно умер
Покойники и их семьи
Луций Эгруазар, сумасшедший
Фелисите, гадалка
Люк, че-т там с Ф. ошивался
Силеис, танцовщица с темной кожей
Ноэль, мальчик с ручкой
Персонажи историй.

Никакой пьесы дальше не последует, что может быть глупее. Locus solus сам по себе постановка. Или, как – серьезно! – написано во вступительной статье, "«Locus solus» - это долгая, бесконечная прогулка".

Дальше...

Породив всех вышеперечисленных персонажей, эксцентричный одиночка из богатой семьи, «фанатичный средневековый алхимик» (спасибо предисловию), Реймон Руссель схватился за голову и доверил сей многолюдный спектакль Марсьялю Кантрелю, другому алхимику, которому в мире каких-то сюрреалистов-шмюрреалистов было бы слишком уж тесно, поэтому он предпочел расширяться вглубь, нежели хоть десятифутовой палкой коснуться нашей реальности. Помашем обоим засушенной ручкой г-на Дезэссента.

Магнетизер, сказал Андре Бретон, и весьма неплохо определил характер того, что сотворил со своей обителью Марсьяль Кантрель – раздражающий антинаучный бред (см. тэг), который, правда, объясненный мистическими обстоятельствами, бесил бы куда больше, а эти псевдорассуждения как раз навевают полную ностальгии веру во всесильность науки и разума.

Видите ли, я считаю, что г-н Кантрель обитал примерно в том же мире, где возможен был без всяких оговорок портрет Дориана Грея. И, окажись портрет в его коллекции, Кантрель легко наболтал бы научное объяснение, про которое любой из гостей сказал бы: "Sounds legit".

Так Locus solus оказался не просто solus, но еще и герметично, по-касталийски немного закупоренным в пространстве и времени, и в каждой его истории можно найти характеристики этого места. Как лысый кот, оно плавает в алмазе с насыщенной кислородом водой. Как трупы, оно (сюрприз!) не живое, а оживленное. Как Луций Эгруазар, оно, блин, двинутое на всю гипотетическую голову. В уединенной обители нет воздуха, нет времени, нет человеческого фактора. Откуда здесь взяться развитию сюжета?

В пространстве Locus solus развиваются другие вещи, разглядеть которые можно, только вооружившись каждой из продемонстрированных Марсьялем историй.

Немного спойлерно о происходящем, без интерпретаций:
Марсьяль Кантрель пригласил своих друзей в гости, на ужин и показать парк – место, так сказать, прогулок одинокого мечтателя, Locus solus. Каждому экспонату посвящено по главе, за исключением первых двух, что оказались в одной, но это как посмотреть. Как положено на экскурсиях, сначала группа подходит к экспонату, внешний вид которого подробнейше (и непонятнейше) описывается, затем, где это возможно, экспонат приводится в действие (иногда сливается с предыдущим пунктом), затем идет подробная история, из-за которой эта мозговыносящая хрень оказалась у Кантреля, а потом владелец/автор объясняет, как ему удалось ее сотворить. Группа движется дальше. Во время экскурсии группа знакомится с Действующими лицами (см. выше) и узнает о Персонажах историй (см. выше). Иногда Персонажи историй заигрываются, и появляются Персонажи историй, о которых узнают Персонажи историй. Объясняющие Истории, если таковых в главе несколько, нумеруются. Привет художественному тексту.

Своей экскурсией г-н Кантрель, очевидно, в чем-то признается, не настолько прямым текстом, чтобы это увидели его унылые туристы, а только мы. Например, он может признаваться, что прогнило что-то в его Эрменонвильчике, вот только жалуется он или хвастается? Так или иначе, вот какое линейное развитие замечаешь по ходу экскурсии.

- Он может жаловаться или хвастаться, что его экспонаты по мере продвижения проявляют все большую свободную волю. Хоть убейте, не знаю, творец был бы рад или раздосадован. Так, экспонаты первой главы, статуя объединителя и бретонские горельефы достались ему готовыми – заслуга Кантреля заключалась только в том, что он расчистил под них место и поставил вместе, создав композицию, достойную одной совместной главы. Произведения чужого искусства. Уже в следующей главе заслуга Кантреля более значительна: он вырывает зубы, раскладывает их согласно задумке и даже создает сложный механизм. Механизм, зубная мозаика в виде рейтара – тут пахнуло будущим Павичем откуда-то. Дальше появляются живые и не очень люди и животные, полностью подчиненные воле Кантреля: Фаустина, кот и Дантон. И так возможность экспонатов Locus solus действовать по собственной воле возрастает вплоть до появления мальчика Ноэля, который, не поверите, сам пришел. Развитие это или неподчинение?

- Развитие технологий идет, возможно, не самым прямым путем, но на их неправдоподобие начинаешь махать рукой со все большим остервенением. Статуя из окаменевшей земли, через которую проросло зернышко? Всегда пожалуйста. Вырывание зубов без боли при помощи какого-то странного магнита? Хорошо бы. Ладно. Оживление головы Дантона? Ммм… ну как гальванизированная лягушка, мало ли. Лавкрафт. Мы же в книге. Говорящие трупы? How about no. Но вот ведь, махаешь рукой в конце концов.

- Кантрель указывает на развитие от вечности к единовременности через разные их варианты. Горельефы о бретонской принцессе, скажем, уходят так далеко в историю, и так неподвижны, что, можно сказать, вечно повторяют сами себя на промежутках столь коротких, что мы видим их как застывшую вечность. Голова Дантона (ок, это один из двух моих любимых эпизодов, как о нем не говорить!) разбивает эту вечность на до смерти и после смерти, но далеко не так явно, как дальнейшие попытки Марсьяля стать некромантом. Если гальванизированный Дантон что-то бормочет, повторяя постоянную мышечную память о речах, то оживленные трупы разыгрывают лишь самые яркие конкретные моменты жизни: свадьбу, тревогу, опасность смерти, потрясение, радость творчества. Сумасшедший Луций – живой! – повторяет один-единственный момент. Потрясение, испытанное танцовщицей Силеис, настолько неповторимо, что гости Марсьяля присутствуют при единственном разыгрывании действия этого экспоната, даже протокол ведется. Ну и Ноэль, последний, как единственный с действительно свободной волей, вообще может делать, а может не делать. Куда более единовременнее-то, чем никогда)

- Развивается и история человечества. Истории Дюль-Серуль и принцессы Элло мало того что уходят в древность (ага, такую, которой и не было), так первая еще и явно вызывает в памяти восточные повести, как просто разную шахерезадню, так еще и вольтерщину. Там же крутится раннее европейское средневековье. Дальше мы знакомимся с главой современнее, где в одном алмазе сидят сам Вольтер, Жильбер, Дантон и, не поверите, Вагнер. Трупы и Луций, конечно, еще более поздние, ну а про перфомансы Фелисите, Люка и Ноэля уже сказать нечего.

Подняты, но не так раскрыты вопросы движения, рукотворности, полезности экспонатов Кантреля – но по каждому из вопросов от первого экспоната к последнему тянется прямая линия. От статуи Объединителя – мальчика – к живому Ноэлю – тоже в общем мальчику.

Источники вступительной статьи и вики отмечают интересную работу Русселя с текстом, «отграниченность слов от вещей», отсутствие всяких «отсылок к реальности», а мне вот больше запомнилась сложность описаний его механизмов. Уверена, Руссель представить-то себе это мог, а вот расписать, какая рейка на чем держалась и куда выходила, смог тоже, но не так, чтобы стало ясно читателю. Не думаю, чтобы я была единственной, кто не понял, кто на чем стоял. И опять же – намеренно это сделано или нет. Язык частей глав поэтому различался: подробные описания были сухими и малопонятными, передвижения и объяснения Кантреля – нейтральными, истории экспонатов – самыми живыми.

Наверное, будь историй чуть больше, можно было бы сыграть с Кантрелем в разгадывание его загадок: прочесть описание, представить, попробовать выстроить предысторию, подвести научную основу под каждый экспонат. Но это для любителей.

Сюрреализм – это не только выборочное сочетание неподходящих друг друг предметов и мест, это игра с самыми острыми проявлениями крайностей действительного мира, через слияние которых можно уйти от обыденности, чтобы по-новому взглянуть на реальность. Это не побег в полной мере, это прыжок вверх за облака, чтобы перевести дух, заточить умственный инструмент и броситься обратно, вырезая жизненно-важные органы той социальной машины, что тысячелетиями душит, давит, сминает и перемалывает человека в своих шестернях. Понятно, что к качественным изменениям на всех уровнях это не приведёт, но горстке людей, что могут позволить себе заглядывать внутрь себя, становится легче дышать после такой передышки.

Есть Дали, который обрамлял свой гений в эксцентричную оболочку, стремясь затереть и извести из себя того стеснительного мальчика, боявшегося всего вокруг, каким был в детстве. А есть Руссель, который так бы и остался забыт в периметре комнат с задёрнутыми шторами, в которых сидел во время своих поездок за рубеж, если бы не интерес сюрреалистов к нему, а также философов и литераторов второй половины двадцатого века.

Фуко захвачен в плен навязчивыми размышлениями о речевых машинах Русселя, изучает его стилистические приёмы, речевые механизмы и писательский метод, говоря о философичности происходящего под обложками книг Русселя. Мишель Лейрис говорит, что в графомании Русселя нет и намёка на ту философию, которую пытается выковырять Фуко, и всячески выступает за образ Русселя как посредственного писаки, не способного познать водоём глубже его поверхности.

Действительно ли он не хотел этого интерес сюрреалистов к себе, или эксцентричная замкнутость была частью его образа – сказать наверняка после его смерти уже невозможно, но как бы он не хотел обратного, с сюрреалистами его роднит очень многое. Как с работами сюрреалистов, в обсуждении литературных произведений Русселя решающий голос остаётся за субъективным ощущением читателя, потому что «Locus Solus» иногда напоминает затянувшийся сон, которым стремится поделиться не очень близкий вам человек. Едва ли есть что-то скучнее, чем сны малознакомых людей. Они были бы хоть сколько-нибудь интересны, если бы можно было их посмотреть самостоятельно. А ещё, если можно изучить процесс их возникновения и формирования в сознании рассказывающего человека. «Locus Solus» - это как раз второй случай.

Изощрённый разум Матиаса Кантреля – владельца виллы, сад которой наполнен безуминками – создаёт сложнейшие механические конструкции, приводимые в движение точным расчётом, о чём пространно и увлечённо рассказывает пришедшим к нему гостям. Руссель роднит науку и чистую фантазию, не имеющего никаких крючков, чтобы зацепиться с реальным миром. Его увлечённый герой создаёт механизм, что выкладывает сюжеты из зубов, водружает резервуар с водой, в которой можно дышать и петь волосами, разыгрывает жизнь мертвецов, развлекает гостей составителем гороскопов с мопсом и петухом и прочие штуки, которые не имеют никакого смысла в отрыве от книги. В его прозе есть яркая черта, которая полностью растворяется в переводе – Руссель конструирует предложения, выставляя слова друг с другом не по принципу логики, а по принципу созвучности. Та перегруженность и перенасыщенность в описании выверенных и заземлённых, но при этом таких далёких от реальности людей и объектов, которая неизбежно припечатывает русского читателя к креслу, вызывая скучливую сонливость, в оригинальном тексте обладает отточенной и буквальной мелодичностью. Эта мелодичность вторит абсурдности, что разворачивается под сводом черепа Матиаса Кантреля, а затем выплёскивается через край в его владения.

Если сюрреализм – это долгий, яркий и сочный сон, призванный заместить собою обыденную тоску, то «Locus Solus» - это послеобеденная дрёма, которая за час успевает убедить спящий мозг в реалистичности иного мира настолько ярко, что после пробуждения до наступления сумерек не удаётся убедить себя, что ты действительно очнулся.

...всё дальше и дальше...

Спустя пару лет, в болезненном состоянии, подстрекаемый своими демонами, я вернулся и к Бродски и к то́му в целом, дабы в этот раз сенепременно одолеть. Одолел, но едва ли признаю данное свершение победой.
Итак, итак: Антология литературного авангарда XX века в переводах В. Лапицкого.
Я ждал строго структурированной подборки с учётом всех возможных историко-культурных связей, с развернутым нивелирующим разрозненность литературных школ комментарием, и главное: трактованием и обоснованием наличествования предложенного тезиса – авангард.
И только сейчас, составляя комментарий и перелистывая предисловие, заметил, что мне этого никто не обещал:

Так я познал разницу меж антологией и хрестоматией, понял, что ждал последней понапрасну, признал сродство первой букету и закончил воевать с ветряными мельницами. У меня остались некие претензии по форме представления текстов, но понятийный интерфейс предисловия их перекрывает – в сухом остатке: произведения авторов расположены в околохронологическом порядке, сначала франкоговорящие, затем англикански мыслящие. Это важное разграничение, о котором я более не упомяну.

Конкретнее:

Открывает том Раймон Руссель. Весьма масштабный и смысловой фрагмент из романа Locus Solus. О Русселе сообщается – эксцентрик, харизматичная фигура, чуть не повеса; на деле – истый геометр в алхимическом смысле. Мы погружаемся в сад, там купол, комнаты, комнаты, комнаты, в них мебель, обстановка, вещи, символы, как «новый роман»; я уже и не надеялся на действие, но его в перспективе предостаточно. Происходящее развертывается, будто в декорациях «Воображариума доктора Парнаса» или кабинетах злых гениев стимпанковой вселенной - синематографично, как экспериментальное немое кино и, за неимением пояснений, ты сам начинаешь надумывать смыслы, производить расследование: Пять шагов от шкафа на северо-запад, зеркало, в створке отражается книжный стеллаж, под лучами света один из фолиантов бликует разгадками. Но это не современная литература, и у читателя нет возможности альтернативного прочтения, у автора - свои ключи. Я был ошеломлён, когда со мною ими поделились. Всё стало на свои места: такой замысел смог бы удержать в узде лишь мэтр.
Увертюра несоразмерной объему произведения длительности, экстравагантный наукообразный эксперимент с описательными техниками и композицией, увенчанный комментарием не автора, а архивариуса – вот что такое Locus Solus, по-крайней мере в представленном отрывке это так.
Браво, Руссель, браво!

Затем идут неотделимо связанные меж собой Арто-Бланшо-Батай. От каждого немного, от каждого чуть-чуть, но и этого хватит надолго: смаковать или мусолить, глотать, не пережевывая, или, быть может, отказаться от приёма в пищу (ума) – подойдёт любой вариант, но всё равно придётся вернуться и испытать все практики.
Антонен Арто представлен пятью зарисовками разного генеза, балансирующими меж критическими очерками, теоретическими замечаниями (или критическими замечаниями, теоретическими очерками) и интемеццо межморфных (межформных?) состояний, бредом, потоком сознания, с лихими заездами из одного в другое и плавными переливаниями обратно. Единственно на что не походят эти тексты, так это на эссе, по сути только им являясь. Распространяются волной с явным экстремумом, в смысле точкой максимума – в зарисовке «Элоиза и Абеляр»; данный эскиз просто жизненно необходимо обратить, если не в синематограф, то хотя бы в сон.
Батай. Здесь без имени: «Батай» звучит как невиданный зверь, чудовище, хтоническое существо, воистину ацефал. В представленных эссе он почти логичен, каким-то сверхъестественным образом непоследователен, но это не мешает вовсе, посягает на фундаментальное, успешно надо заметить. Но. Устанавливая истинность тезиса, он переходит к формулярам, область применения и модель построения которых сродственна антитезису; он рушит фундаментальные собственно воздвигнутые аксиомы, аннулируя термины и понятия; он как Уроборос.
И вроде всё понятно по прочтении, а в память ничего не перешло - сообщить нечего, коли спросят, о чём сиё было. Таким образом, развёрнутое предисловие Лапицкого мне о Батае и его идеях сообщило больше, нежели сам Батай. Он сам скорее та фигура, титан, авторитет которого незыблем, нежели его труды.
Бланшо. Морис Бланшо. В таком порядке прочтения его трудно не сравнивать с «Батаем». С обоими играешь в одну игру, только Батай как шулер или читер, меняет правила, перетасовывает колоду во время партии, его вот-вот готов поймать за руку, но он изворотлив и все попытки сводятся к нулю. Бланшо играет честно. Его кое-где можно заподозрить в наивности, кое-где, но он так глубоко проникает во всё остальное, что недочёты просто меркнут от бессилия; он проводит тебя по таким лабиринтам, в которые проникнуть самому и помыслить не представлялось возможным, да и о существовании их догадок не было. Он как Лосев Алексей Фёдорович, заброшенный в постстуктурализм.
Далее из глубин мышления к преданьям старины глубокой: Пьер Клоссовски. Бафомет (Пролог к роману).
Теперь по наитию мне уже трудно отказаться от сравнений и сопоставлений образа автора, навеянного его произведениями, с чем бы то или кем бы то ни было, ну да и пусть: Клоссовски производит стойкое впечатление мистификатора аля Жан Парвулеско, или мистификации как Эмиль Ажар (Ромена Гари) и Вернон Салливан (Бориса Виана), или вовсе как «Пфитц» Эндрю Крами (Круми) или Боб Маккоркл Питера Кэрри. Автор, который изъял автора из процесса творчества. Но это в идеях, а тут мы имеем дело с продуктом. Роман «Бафомет» явно апеллирует к ересям (гностическая ересь > манихейство > альбигойская ересь или ересь катаров) – точнее по представленному отрывку не определишь, но завораживает. Могу даже предположить, что далее они станут главными действующими «лицами» - уж точно не за персонажами Клоссовски закрепляет эту роль: скорее за духами, за идеальным, за идеями. А оборачивает повествование толи в форму исторического, толи рыцарского романа. В предисловии упомянут «Айвенго», мне больше представился «Неистовый Роланд» Ариосто – не по форме, по ощущению, ощущению созданному фрагментом, где Роланд впадает в забытье, безумие. Ещё подумалось про «Кью» фальш-группы Лютер Блиссет – да, много ассоциаций, так просто и не разберёшь.
Текст жутко стильный, и с гнильцой – это не упрёк, а тоже ощущение. У меня такое было пару раз, но примеров визуализации почти нет… Есть один, но он мне не симпатичен, а придётся поделиться: серия Спанч Боб, где он влюбился в бургер – кульминационный момент, где показывают заветренный лежалый бутерброд в непотребном виде и /параллельным монтажом/ чувства губки – вот как-то так. Контраст, когда мультипликацию пересекает уродство, изображение глубоко (до глупости) наивно и тем усиливает его величество мерзейшество. Такой странный пример.
И дальше в путь, не станем терять времени, что б не искать потом: Жюльен Грак. Дорога.
Густое, витиеватое и заросшее аллюзиями повествование абсолютно тождественное местам, где развертывается. Это часть триптиха, и я хочу продолжения. Действия не будет, весь сюжет и сопутствующая оснастка вынесены в заглавие. И нам остаётся только сам путь, дорога, путешествие. Если едите в маршрутке и смотрите в окно, то вас может унести в городское фэнтези, а кого-то в технократичную фантастику, кого-то - в постапокалиптику. Но это было бы в «роад-стори», а тут - карета. И не думайте, что ваше воображение всё сделает – здесь не придётся думать, за вас будет думать дорога…
Потом придётся очнуться – приехали: цивилизация.
Вас встретит Роб-Грийе. А может и не встретит, проводит взглядом, пронаблюдает за повадками.
Представьте зарисовку: голая девушка, бондаж, крысы, подходит мужчина, ну и далее - любой доступный вам сюжет, быть может даже не в БДСМ-стилистике. Иль может это вовсе камера пыток? – не важно. Ведь тут вы понимаете, что это репродукция, обложка, и вы пристально её разглядываете, пока не ощущаете, что и в ваш профиль впился чей-то сторонний взор. Шикарный метод завлечь потребителя использует Роб-Грийе – он мастер, а вы всегда подопытный и всегда опаздываете в суждении, хотя разбирают именно вас и вашу ситуацию. Я даже не предал значения далее развертываемому моралите\аморалите об эротизме – его принципы для нас уже боле не актуальны, покрылись пеплом пламени секс-революций, пылью... А за окном лил дождь, и чтобы спрятаться от него, я зашёл в книжную лавку и стал листать попавшийся под руку том… - и всё происходящее описал закадровый текст, как, например, в начале кино-истории Жан-Батиста Гренуя… общий план, камера отдаляется, стоп-снято.
И здесь, в общем-то, сборник заканчивается.
Продвижение по нему было рыхлым и неровным, но далее оно пошло вовсе по нисходящей.
Эрик Шевийяр со своим Крабом более всего напоминает мультсериал про Великолепного Гошу, только краба. Или Краба – не понятно сущность это, фамилия или статусное явление. Краб ходит на руках, краб мёртв, крабу 80 лет, он не дышит, краб-изобретатель уже изобретенного, Крабу дают Нобелевскую премию мира, краб разделяет тишину на струнную, духовую, ударную, ему нужна собака-поводырь – это избранные, самые занятные эпизоды, но это капля в море, ведь всего их сотни, тысячи… миллион - миллион разрозненных историй, которыми вас засыпают как навозом. Здесь (в отличие от предыдущих случаев) остаётся только радоваться, что подаются лишь фрагменты – в полном объёме вынести это можно было только через страдание и стыд.
В таких расстроенных чувствах приходится покидать Старый Свет, но унывать не стоит – впереди много открытий, впереди Америка! …а ну, ещё Британь.

Забегая вперёд, замечу, что корабль сел на мель.
Если по ту сторону Атлантики авторы видоизменяли формулы письма, считая это необходимостью, долгом и отдавались деянию всей душой, то здесь мне встретился совершенно иной подход – ради забавы, шутки, не в прямом виде, но… давайте остановимся на тезисе: в свободное от основного места занятости время. Фантасты и прочие сродственные деятели пытаются выйти на другой виток развития, иль применить неготовые штампы, совершенно теряясь по факту использования в рожденной вселенной, ничего не находят лучше как прибегнуть к принципу deus ex machina, дабы разрубить Гордиев узел мешанины.
Как-то так.

Встречает нас Роберт Кувер. Я не нашёл никаких свидетельств его причастности к школе чёрного юмора, но со своею сказкой о пряничном домике он так походит на Даля и Донливи. Хотя не сказками сделана школа. Но всё боле обрисовывается пласт, из которого растут все современные вольные экранизации по мотивам историй Золушки, Белоснежки и прочая бёртовщинка. Ах, если б режиссёры\сценаристы читали подобные истории, быть может мы б сегодня были избавлены от гнилого придыха мэш-апа.
А представление со шляпой, пожалуй, заслужило лишь единократного аплодисмента в тишине, не более.
Обратно на континент. Баллард, разрушив мир и человека (всё во множественном числе) в семидесятые вошёл в авангарде войск и патрулей тождественных эпохе. Не зря к его «Выставке жестокости» предисловие сложил Уильям Берроуз: и стили схожи и подход, и слог. Я не знаю, почему меня так тянет сравнивать литературные произведения из данного сборника с художественными фильмами – быть может, намекает сама эпоха, в конце-концов, 20 век по части изменения сознания уже не принадлежит литературе, он порабощён визуальными формами, и уже они, в свою очередь, влияют на литературу; так или иначе, но мои примеры мало актуальны, ибо забегут в будущее (по отношению к произведению), из которого я собственно последнее и изучаю.
В общем, «Выставка жестокости» затерялась где-то в заброшенных декорациях «Монти Пайтон» и «Напряги извилины», руководства пользования никто не оставил, так что где-то рыщет Малдер в поисках истины, марсиане Mars Attacks маршируют в сторону Зоны 51, дорога-кадиллак-перекати-поле, а вам всё это действо проецируют на разделённый сеткой экран в режиме одновременного видеонаблюдения за объектами. Пока не ясно, по привыкание будет быстрым. и так писать станут ...многие.
Олдисс. Невозможное кукольное шоу. Негодное к прочтению. Что б оценить достаточно хотя бы этого – см. в цитаты.
Ах, Картер. Пожалуй, я уже прочёл всё переведённое на русский язык, а так и не понял одного – зачем я это сделал. Ужас вызывает не содержание её прозы, а предсказуемость сюжетов последней; магии в ней нет, и феминизма, кстати тоже. Чем вызвано обуревающее издателей желание выдать Картер за автора маргинального и странного, элитного и стильного мне не в домёк. «А вот вам, пожал-те и исключеньеце»: эти сказки хороши. И если первая, всё так же предсказуема и… и.., то вторая хороша просто, без всяких но. Видать сюда вела дорога Грака… И этот мир – вселенная, с которой нет желанья расставаться, хоть и дыхание спирает разряженный горный воздух, я потерплю. Возможно существует продолжение?.. Боюсь, что нет.
В любом случае «Дочь палача» - лучшее, что Картер нам оставила.
Барт, Барт… Джон Барт.
Доклад на тему интер\гипер-текстуальности – вполне достойное, но столь разжёванное примерами сообщение, что волей-неволей забегаешь вперёд. Да, и именно таким оно быть и должно – академизм, он оставлять пустых пространств и пятен белых не должен. Хотя по факту редактуры и корректировки в одном рисунке кое-что в структурах всё-таки сползло, и породило кучу помыслов и допущений, что придало процессу обучения форму игры. «Случайности не случайны» - ошибки, по всей видимости, тоже…
А что до «Дуньязадиады» - крепкий текст, написан по классическому сюжету, таким же языком, с неканоническим использованием уже готовой схемы «1000 и 1 ночи» для гиперболизации наличествующих интертекстуальных структур. Чем-то подобным по ту сторону океана занимался Клоссовски. Вот так понятийно в голове и рождается понятие авангарда… Наконец-то.
Хотя скучновато, но это от обильности скорее - пресыщение наступает быстро, ибо не знаешь, как правильно есть поданное яство, жрёшь как ни попадя.
Уолтер Абиш – властитель парадокса, жаль только одного. У него вы можете расследовать преступление и в конце оказаться убийцей или той самой жертвой, а книга, что читаете, окажется про вас (и, в общем-то, открытием это явится только для вас, для остальных – как само собой разумеющееся). Но это только в конце. Так что схема: читать до конца, потом тут же перечитать – обязательна, программна.
Оба рассказа её планомерно реализуют: «Щелчок напоследок» получше, повнятнее, «Пыл/трепет/жестокость» - хуже, коснее. Последнее собственно должно было наличествовать согласно замыслу (в оригинале: рассказ-словарь на 78 словах), но почему-то ограниченность перешла и в перевод, хотя слов\синонимов\значений\смыслов использовано у нас поболе, тоже парадокс. второй что ли? да, не, он же ситуацией рождён, не автором...
Майкл Бродский – WTF???

• прим. В. Лапицкого.

  И что вы об этом думаете?! Кафка, Беккет, Пруст в одном флаконе – я не могу представить. Хотя потом воображенье нарисует, но ни одно из ваших представлений ни на ___ (шаг, секунду, миллиметр – можно выбрать любой параметр и систему измерений) не приблизит вас к реальному положению вещей.

Гонзо-анализ с неглубоким погружением окончен.
Расходитесь.

Никогда, товарищи, никогда не читайте вступительные статьи перед произведением! Это может дать не только массу спойлеров и наградить вас предвзятым восприятием, но и заставить относиться к автору весьма скептически. Теперь я в курсе. Но сказал бы кто-нибудь мне это перед прочтением данной книги...
Итак, приступим. Вступительная статья именуется «От редакции» и содержит факты, которые говорят об авторе не очень хорошие вещи. Точнее, сам автор говорит о себе.

Скромно, не правда ли? Да еще и в 19 лет :) Ок, читаем дальше. Опять-таки писатель о себе:

Что скажешь тут? Умер от явно не от скромности, да простят чувствительные личности мне мою грубость. Но, думаю, никто не осудит меня за то, что после этих слов я очень скептически и снисходительно подошла к самой книге.
В которой, к слову, все эти оды себе любимому не оправдались. Начало еще таки, если ухватиться за книгу обеими руками, стиснуть ее в своих ладонях так, чтобы побелели костяшки пальцев, втянуть голову в плечи и напрочь исключить все внешние раздражители (стук собственного сердца в том числе), то можно даже начать понимать, о чем же хочет поведать нам господин Руссель.
Но вот дальше вас не спасет никакая медитация. Автор начинает нагло издеваться над читателем, показывая свой «талант» во всей красе. Страница за страницей вы читаете описания сложных механизмов, которые двигаются туда, сюда, вверх, в сторону, потом опять сюда, а сзади у них закреплена балка, на ней крючок, под крючком мотор, внутри которого ветка, покрытая глазурью, смешанной с артишоками и пеной... Примерно так. Нужно иметь ну очень богатое воображение, чтобы представить себе эти вещи. Либо просто напиться. Либо накуриться. Но не будем о плохом.
Конечно, все в мире относительно и субъективно. Поэтому не обращайте внимания на то, что я тут нагородила, читайте и наслаждайтесь.
Только если вдруг на середине книги у вас закружится голова и станет немного душно, не удивляйтесь. Я вас предупредила ;)

Сюжет + Общее впечатление + Язык: 8+8+7=7,7

Рацио-Эмоцио: 80% - рацио

Блиц-аннотация: Автор этого небольшого романа приглашает своего читателя побывать в необычном парке, где художник создает машины, каждая из которых напоминает сюрреалистические полотна. А уж истории, которые сопровождают каждое из авторских машин - самый настоящий сад чудовищ.

Оговорюсь сразу - считайте, что вам в руки попал сборник сказок для взрослых (то есть сестры Золушки не просто пытаются натянуть туфельку на ногу, а реально отрубают себе для этого пальцы и пятки).

Locus Solus не роман в привычном смысле, а каталог чудес, оформленный как экскурсия. Сюжет построен по принципу: описание экспоната (местами излишне подробное, специальный прием Русселя) - история-пояснение. Мир романа абсурден по содержанию, но абсолютно рационален по устройству.

При этом Руссель так уверенно играет событиями в историях, что местами безоговорочно веришь ему. Поэтому не стоит удивляться - все факты не более чем ловкая выдумка писателя, из которых и соткан гобелен всего романа. Руссель ставит себе задачу очистить литературу от реальности и наблюдений за нею, и строить ее здание исключительно на вымышленных событиях и таких же персонажах.

В самом парке экскурсовод Кантрель - художник, который собирает свои экспонаты частью из трупов людей, которых он сумел оживить, но каждый из этих "зомби" переживает в его инсталляциях одно из ключевых событий своей жизни. При этом бесконечно. То есть в парке развлечений Кантреля мы становимся наблюдателями вечной репетиции смерти, а сам он становится своеобразным музеем застывших травм.

Роман размышляет на непростую тему и подталкивает читателя к мысли о том, что прожить боль до конца невозможно, а экспонаты в парке - это пример консервации травм, где гид становится не волшебником, а скорее куратором страдания.

За всей этой коллекцией чудес постепенно проступает странная, почти жестокая логика: в Locus Solus никто не исцеляется и никто не освобождается. Машины не спасают память - они фиксируют ее в одном-единственном, самом болезненном положении. Каждая история здесь - это не рассказ о жизни, а демонстрация того, как человек застревает в моменте утраты, а наука и искусство лишь помогают этому застреванию стать вечным.

Есть вероятность, что, выйдя из этого своеобразного парка развлечений, читатель не испытает ни восторга, ни ужаса. Скорее останется ощущение напоминания. О том, что некоторые травмы не имеют финала и не предполагают исцеления. Их можно только аккуратно сохранить, законсервировать, превратить в экспонат.

"Умно звучащий бред".
Как бы я хотела, чтобы эту книг за меня прочитал ChatGPT, а потом написал обязательную для игры рецензию. Увы, продвинутый чат-бот мне не доступен, поэтому вместо умного машинного текста будет пара несвязных слов от человека (и плохого читателя). Рэймон Руссель пишет роман как будто кирпичи кладет. Нанесли раствор - положили кирпич - постучали мастерком - лишний раствор убрали - повторение шагов 1-4. Медленно, равномерно, все внимание к деталям... Не отвлекаться! Марсьяль Кантрель проводит для друзей экскурсию по своему имению Locus Solus. (О, что может быть скучнее?!) Один "достопримечательный" объект, второй... Третий, "гигантский, похожий на алмаз камень" (критики пишут, что это наиболее зрелищная диковинка романа, ну-ну).

По всей видимости, время, затраченное на чтение о чудесах Locus Solus, по задумке автора, должно совпадать с продолжительностью экскурсии, в которой участвует рассказчик романа. Однако меньше всего текст Русселя напоминает "экскурсию", никаких зрительных образов роман не рождает, несмотря на максимально подробные описания. Читаешь и "видишь" только слова. Конечно, Рэймон Руссель - гений, если так и было задумано. Гениальный убийца воображения.

***в основном, для matiush4388 , так как ничего общественно значимого здесь не будет, только личное.
_______________________

Было ощущение, будто местами читаю Януса. Правда, надо заметить, Янус гораздо более поэтичен и глубок, на мой вкус или безвкусицу. А у Батая тут никакого изящества.
И я, воспользовавшись остатками комплекса Бога, думаю, что я могла бы написать подобные тексты, но даже потеря мной здравого смысла не заставит меня придумать, зачем.
Хотя, вот название мне нравится. Вполне объёмистое и яркое. Но далее по тексту только выхолощенные многоразовостью рваные мысли да настроение скучно-какое-то там.. подбери любое слово про оригинальность/взломпривычноговтипаяркихобразах/и подобное.

ну, еще я узнала всё, что я хотела знать о море, но боялась спросить

и просто немножко фантазий Батая

Пре-сюрреалистический антироман Locus Solus Реймона Русселя представляет собой научно-фантастическую экскурсию по имению гениального ученого Марсьеля Кантреля, как-то пригласившего с десяток гостей засвидетельствовать любопытный научный эксперимент.

Отличная безумная книга! Знающие товарищи рассказали мне, что при сочинении Locus Solus Руссель преобразовывал по созвучию обычные французские словосочетания в абсурдные, а затем строил очередной эпизод на обнаружении в этом абсурде внутренней логики. Например, в "demoiselle`a pretendant" ("девушка-претендент") он услышал "demoiselle a reitre en dents" ("трамбовка рейтара из зубов") и сочинил вторую главу антиромана, где гости видят, как сложный механизм собирает из человеческих зубов мозаику с изображением рейтара в пещере. Удивившись, что это вообще такое, они получают от Кантреля подробнейшие объяснения, как устроен механизм, как он работает, зачем ученый вообще его сделал, откуда взялись зубы и что случилось с рейтаром, изображенным на картине.

В каждой главе гости Кантреля видят очень странную диковину и становятся очевидцами загадочных до бессмыслицы событий, затем ученый рассказывает о своих экспериментах и открытиях, приведших к существованию очередной удивительной конструкции. Зачастую внутри одной истории ему приходится рассказывать другую, чтобы в увиденном гостями не осталось ни малейшего темного места, из-за чего Locus Solus напоминает "1001 ночь". Никакой мистики в наблюдаемом абсурде нет – сплошь технологии, прирученные законы физики и биохимии, воплощенные в хитроумных механизмах. Ближе к финалу Кантрель в том же духе раскрывает секреты ярмарочных гадалок, в процессе гости наблюдают тот самый – опять очень странный, как такое в голову могло прийти! – эксперимент и, послушав постскриптумом историю харкающего кровавыми буквами петуха, уходят на обед.

С одной стороны, это текст, написанный против всех законов художественной литературы. В нем нет сюжета, персонажей, конфликта, СМЫСЛА. Каждая глава – независимое и не связанное с другими описание диковины. Обстановка утопическая: у Кантреля всё получается, все механизмы работают безупречно, ассистенты не совершают ошибок, все заказы ученого, какими бы мудреными они ни были, выполняются идеально, и у него неиссякаемые запасы денег, чтобы всё это оплачивать. В отдельных рассказах можно при желании найти какую-то суть, но нет, они лишь служат мотивацией происходящим странностям, а сами по себе незначительны. Поэтому читателю в Locus Solus остается только разводить руками в недоумении, как Винсенту Веге в "Криминальном чтиве", ведь повествование идет куда-то мимо него, а вместо истории приходится читать инструкцию к заводному трансглюкатору, работающему на кошачьей электроэнергии.

С другой стороны это текст-приключение, позволяющий отдохнуть от литературных конвенций. Я большой любитель необычного в художке, а в Locus Solus (от которого до сюрреализма всего один шаг – перестать объяснять очевидный абсурд) попросту нет ничего обыкновенного, причем Реймон Руссель не столько нарушает правила сочинения историй, сколько будто бы не в курсе их существования. Поэтому, пока автор увлеченно преобразует ослышки в картинки и обнажает их технологическую изнанку, читатель может с пользой провести время за перепроверкой своих представлений о границах и возможностях художественной прозы. Именно ради этого антироманы обычно и пишутся.