Кафедра

Очень спокойная и чем-то очень задушевная книга.

Казалось бы, написанная еще в уже таком далеком 1977 книга, повествующая об околоинститутской жизнь эпохи застоя мало способна привлечь двадцатилетнего молодого человека. Ан-нет, проблемы-то оказываются все же, размышления и проблемы отчасти поражают глубиной, отчасти - удивляют сложностью таких простых вещей. Да и сама кафедра, эдакая метафора чисто институционального мышления и таких же интриг и дрязг, мало чем отличается от нынешнего положения вещей. Образы да и ситуации очень житейские, будто бы банальные - но эта банальность подкупает своей искренностью и честностью.

Посудите сами. Вот есть дама-преподаватель, второй, так сказать, молодости, воспитывающая троих детей от разных отцов. Строгая и придирчивая на работе, дома сдается под педантичностью и жесткостью старшего сына, на которого взвалила все хлопоты по дому и заботе о младшеньких. С барышней переодически дремает ее пламенная любовь - человек творческий и свободный, в том числе в любви и соответствующих связях. При всей неоднозначности ее характера, все же есть в ней некой спонтанное внутреннее благородство, изредка выблескивающее перлами доброты, а в остальное время - похороненное под неустроенностью собственной жизни.

Или же студенточки из провинции. Одна, не одаренная внешностью и фигуркой, прилежно перемалывает гранит науки и скрыто завидует своим сексуально успешным подругам. У второй же ситуация практически противоположная: ребенок по залету и вечные хвосты. И в итоге умница и отличница удачно и благополучно сублимирует в материнскую любовь, фактически воспитывая мальчугана, пока вторая вновь строит личную жизнь. И будто счастливы все - и все же есть в таких хеппи-эндах горьковатый душок искусственности.

Преподаватели - у каждого за личиной кабинетного ученого таятся маленькие драмы. Ничего глобального и трагичного: нереализованная любовь, заброшенные таланты, болезненные амбиции. Традиционные преподавательские интриги: дележ часов, борьба за благосклонность начальства, научные шпильки друг в друга. Эти порочные круги так и не разрываются: лишь кто-то сходит с накатанных академических рельсов, влюбившись в студенточку на 20 лет моложе себя. Но все это лишь желтые осенние листья, протекающие по мутноватому ручейку институтской жизни.

Моим героем стал Энэн, старенький заведующий кафедрой. Его дневниковые записи наполнены той печальной стариковской мудростью, лишенной морализаторства и сентенций, но богатой все теми же юношескими внутренними метаниями. Кто я, зачем я, куда дальше, и, конечно же, добавленное годами, зачем все это было? На пороге смерти рассуждения человека становятся такими спокойными, такими прозрачными, когда вся муть суматошной жизни оседает на дно - и смотришь в прозрачную воду своей жизни, с легкой иронией и тончайшей ностальгией смотря на крупинки опавшего песка. Когда ты понимаешь, что это все уже было: и задор детских игр, и буйство юношеских кудрей, и сладость первой любви, тяготы брака, сложности карьеры, болезни, смерти близких, взлеты падения - все уже настолько неизбывно было, что, кажется, и вся сама жизнь уже состоит лишь из прошедшего времени.

И - прекрасно, прекрасно, прекрасно! - на склоне лет уметь видеть вокруг любовь, радоваться чужому счастью и не покидать детскую пытливость и доброту, пусть припорошенную днями и годами. Не обнаружить себя перед смертью преисполненным желчью старикашкой, брезгливо смотрящим вслед молодым влюбленным парам, не превратиться в ненавистного преподавателя, вгоняющего юные умы в свинцовые тиски собственного маразма, не стать мизантропом в собственной гордыне - а суметь быть готовым к своему уходу, со светлой головой и сердцем оглянуться на прошедшее.

Не говорю уже о его записках об образовании, вопросы которых все также стоит задавать и сегодня.

Второе яркое впечатление - пришедший после смерти Энэна Флягин, эдакий человек-футляр, зажатый в собственные тиски педантичности и строгости. У него тоже не без драмы: сам вдовец, воспитывает дочь и ухаживает за парализованной тещей. Он засиживается на кафедре допозна, тиранит преподавателей формализмом (еще больше тираня себя), приходит домой, проверяет уроки робкой одинокой дочери, перекладывает тещу, мучающуюся осознанием собственного бремени. А потом - зазубривает английские слова. И настолько жалок этот Флягин в этом своем коробочном существовании, настолько нелеп, что даже не любить его сложно. И спасается он от осознания своей нелепости и жалкости неизбывным педантизмом и возведенной в абсолют методичностью. И его шикарнейший поступок в финале не менее трагичен: человек внезапно нашел у себя крылья и понял, что никогда не сумеет летать, всю жизнь проползав.

Студенты, преподаватели приходят и уходят, а кафедра, эта неуютная и грубоватая мебель, так и будет стоять, слепо и бессмысленно тарящась в мелькающие перед ней судьбы.

Как бы мне хотелось написать об этой замечательной книге так, чтобы мои слова вызвали желание ее прочесть… Но, как это часто бывает, гораздо сложнее искренне выразить ощущения от произведения, которое ты буквально прожил, чем лихо разругать какой-нибудь плохенький роман.

"Кафедра" – произведение советское в лучшем смысле этого слова: по-советски доброе, по-советски трогательное, с по-советски правильным посылом. Здесь очень реалистично показаны две стороны жизни людей - в пределах вуза и вне его. Такие разные судьбы преподавателей, студентов, их близких… Персонажей много, и все они прорисованы так тонко и мастерски, что к каждому без исключения проникаешься не то что симпатией, а – любовью! Хочется оставаться с ними как можно дольше и не отпускать.

Книга красочно отображает жизнь той эпохи. Иногда кажется, что не читаешь, а смотришь какой-нибудь, старый добрый рязановский фильм. Только вот в "Кафедре" гораздо больше грусти, чем юмора, так что мои глаза увлажнялись не один раз…

Настоятельно рекомендую эту книгу любителям теплой, лиричной литературы, и конечно, сотрудникам вузов (поразительно, но за 40 лет с момента написания романа в кафедральной жизни практически ничего не изменилось!).

10+ из 10

Понравилось настолько, что хочется отнять по звездочке от оценки всех ранее прочитанных книг.

Троих родила, а пуза не нажила. Хоть махонькое, а надо.

Дарья Степановна - вот в кого я влюблена. Надеюсь на взаимность, в конце концов я полностью в ее вкусе!

Как хотите, но И.Грекова надо мною смеялась всю книгу!
В описании героев я различала шероховатости, неровности, такие "шовчики" на которых слегка спотыкаешься и говоришь себе: Ага! Вот как это сделано! Я уже было самодовольно улыбнулась, но тут...вспомнила, где я последний раз видела такие же "шовчики". А у Толстого! Ни больше, ни меньше. И Грекова первый раз тихо захихикала из-за страницы. Даже фразу мне подкинула, чтоб я не сомневалась "Все касающееся детей стало ей теперь мучительно интересно". Видите? Если уж это не Толстой, то прямо не знаю тогда и что!
Не успела я возмутиться, как на сцену выступил прекрасный-прекрасный Энэн Завалишин. Добрый, любящий, сострадательный, миросердный, понимающий, "смотрящий жизнь" и бесконечно усталый Так-так, а ведь это не Энэн никакой, это растянутая на многие дни (и на полкниги) минута "лежания" Андрея Болконского под небом Аустерлица. Всепрощение, безразличие к жизни, прозрение, всепонимание. И что вы думаете? Стоило мне догадаться - и Завалишин умер!
"Довольна?", - спросила меня Грекова.
Флягина, нового заведующего кафедрой, назначенного вместо умершего Энэн, я сразу полюбила, хороший руководиттель, увлеченный тайм-менеджментом. Так нет же! Сначала Грекова усиленно расписывала мне (устами Нины) какой он злыдень, зануда и педант, а потом изобразила его в домашней обстановке. Худенькая робкая дочка, тихо любящая папочку, умершая год назад жена,парализованная теща. Достоевщина какая-то, дочка и та на Сонечку Мармеладову похожа, один в один, подумала я. Грекова смеялась уже в голос: оказывается теща читает - уже догадались? - "Преступление и наказание"!
А сотрудники кафедры меж тем совсем распоясались и накинулись на Флягина просто как школьники на новую училку, ну вообще не получалось воспринимать их выходки как поступки взрослых людей! И что? Правильно: буквально через страницу Энэн в своем дневнике, который читает Нина, размышляет о безудержной жестокости детей. А кто это у нас такой у-у-у-умный?, - слышу я голос Грековой, - возьми на полке пирожок!
Но одна загадка осталась не разгаданной - Нина, Асташова Нина. Ее образ крошился и распадался на эпизоды и эпизодики. С детьми она одна, с любовником Валентином другая, на кафедре у нее тоже не меньше двух лиц. Чудеса, да и только! А язык? Такой чудесный, толстовкий язык повести (одни "слезящиеся сквозь метель фары" чего стоят!) и вдруг Нина переходит на чудовищный "партийно-канцелярский" стиль и в нем теряет возраст, внешность, детей, биографию, профессию - становится чем-то, так я и не поняла чем.
Или эта была история России с начала 20 века, рассказанная в виде эпизодов из биографий героев? С уродливыми струпьями "советской действительности"? А что, может быть...
Ну и конец произведения. Роскошный. Литературный. Решившись на "убийство" кандидатуры Флягина и стоя уже на трибуне Нина то и дело вспоминает Марка Твена, сцену в церкви, где вниманием прихожан завладел большой пес, решивший отдохнуть между рядов в церкви. В конце "Тома Сойера" между этими рядами, при общем потрясенном молчании, проходят Том и Гек, вернувшиеся из побега. Том и Гек вернулись, а вот Флягин уходит (между молчащими потрясенными рядами). И уходя становится не меньше а больше. Что это? Гротеск? Запоздалая вынужденная мораль (единственная на всю книгу)?
Так или иначе это был единственный человек на кафедре, которого работа интересовала больше, чем институтская тусовка... Но такие люди пока (книга 1977 года) не нужны. А может ничего и не изменилось с тех пор? И кафедра все такая же кафедра, и страна все такая же страна?
Ставлю пять звезд. Хотя и язык бывает лучше, и истории занимательней, но вот такой диалог автора с читателем - встречаю впервые.

Совершенно не моя книга, и я бы оценила ее, наверное, ровно посередине шкалы, если бы не отдельные страницы, где автор поднимается до каких-то прямо-таки гениальных высот.

Написано образно, детально, нежно, с тонкими наблюдениями, но автор как будто сама не знает, зачем пишет. Так мог бы, наверное, писать человек в депрессии или с внутренним надломом: я вижу это и то, я могу описать это в мельчайших подробностях, а что с этим делать, как это осмыслить - я не знаю..
Много невысказанной боли, как в уклончивых ответах Дарьи Степановны на расспросы о личном:

Готовила без особых затей — просто, чисто и честно, до шефа, однако, не дослужилась — образования не хватило. Уходя на пенсию, получила памятный подарок — весы, которыми очень гордилась, особенно надписью, выгравированной на чашке: «Уважаемой Дарье Степановне Волковой от коллектива столовой No 85 за честный труд и нерасхищение». Охотно показывала весы любому желающему с тем же отблеском улыбки на бледных красивых губах, но вообще о прошлом говорить избегала. На расспросы профессора (он на старости лет стал болезненно любопытен) отвечала кратко и сухо:

— Жила, и все. Как люди, так и я.

— Люди по-разному живут.

— И я по-разному.

Психология советских людей: нужно быть сильным, нужно быть хорошим членом общества, добросовестно работать. А о личных трагедиях говорить (и даже думать) - не нужно, ни к чему это.
Из-за отсутствия проработки, осмысления или каких-то личных выводов терапевтичности книга лишена. Скорее, это набор зарисовок.

В одной из негативных рецензий читательница пишет, что несмотря на дотошную детальность описаний, книга не упоминает, например, ни одного блюда, хотя в ней есть несколько сцен застолий. Мне кажется, автор по психотипу - логик и интуит, и совсем не сенсорик. Ее больше интересуют абстрактные идеи и отвлеченные понятия, а то, что под ногами, она не очень хорошо замечает и понимает, как и отношения, несмотря на всю свою наблюдательность. Из-за этого даже до последнего волоска на бороде описанные герои все равно остаются немного бесплотными, неземными. И единственная героиня, чьи главы написаны от первого лица, ничуть не становится ближе к читателю, чем остальные герои: Ася, Люда, или даже совсем второстепенная Клавда Петровна. Все находятся примерно на одном уровне.

Для меня лично получилась интересная перекличка с книгой Вигдоровой. Когда я читала "Мой класс", думала, каково же было мальчику, на которого помимо обычных обязанностей с уроками и т.д полностью повесили воспитание двух младших братьев и все домашнее хозяйство. Интересно было бы посмотреть на ситуацию изнутри. Ну, что ж, в "Кафедре" на это дан исчерпывающий ответ. Большую неприязнь вызывает мама мальчика с ее рассуждениями:

Все женщины мне завидуют: «Ах, он вас освободил от хозяйства! Какая счастливая!» Никто не знает, что вместе с заботами я отдала свое право быть хозяйкой в собственном доме. Приглашать гостей с ногами любого размера…

Эти бунтовщицкие мысли одолевали меня, пока я озирала огромные кеды Паши Рубакина и причиненный ими ущерб. Но тут же я опомнилась. Старшенький мой, радость моя! Пусть командует сколько хочет! Должен же он что-то иметь взамен беззаботной юности, которую у него мы с мальчишками отобрали…

"Крокодильи слезы" и ноль попыток изменить ситуацию хотя бы частично, а зачем, удобно же.

Удивительно гениальна И.Грекова в том, что касается лингвистики. Будь то характеристики героев ("научный трупоед"), будь то игры со словами (чего только стоят "убольшительные слова", такие как "чаха" вместо "чашка" или "лога" вместо "ложка"!) или же языковой портрет героев (Дарья Степановна, Клавда, письма Люды, Нина, Энэн, Паша Рубакин) - это просто потрясающе и уже ради этого одного книгу стоит прочесть.

Энэн всегда слушал ее с интересом. Особое своеобразие речи Дарьи Степановны предавали провалы и зияния, от которых многие фразы становились какими-то ребусами. Провалы заполнялись интонацией, иногда с помощью контекста. Нечто вроде титлов в церковнославянском, заменяющих пропущенные буквы, только здесь пропускались не буквы, а смыслы. Дарья Степановна обращалась с родным языком царски свободно, на мелочи не разменивалась. Собеседник — не дурак же он! — сам должен был понимать, о чем речь. В эту априорную осведомленность каждого о ходе ее мыслей она верила свято, обижалась, когда ее не понимали, считала за насмешку. Энэн, человек привычный, уже приспособился и обычно ее понимал, лишь изредка и ненадолго становился в тупик перед фразой вроде: «Эта, века синяя, портки, кругом ковров, рулит», что означало просто знакомую женщину в брюках, с накрашенными глазами, самостоятельно водящую машину с коврами на сиденьях… Иной раз он сам удивлялся, сколько надо слов, чтобы перевести на стандартный русский сжатую, энергичную фразу Дарьи Степановны и как это в конце концов получается плохо… А некоторые ее фразы он и не пытался переводить, воспринимая их как некие сгустки мировоззрения, например: «Ну, если баба, так что, а если мужик — все».

Запутанность речи — и твердость мысли. У Дарьи Степановны обо всем было твердое мнение. Нелогичное, но непробиваемое. Любые возражения от него отскакивали, как пули от брони.
...
Больше всего любила передачу «Человек и закон». Невнимание профессора к этому зрелищу понять не могла, осуждала:

— Все с книжками да с книжками, вот и прозевали. Про шпану передача шестнадцать тридцать. Жене восемь лет, наточил ножик — раз! Ее в реанимацию, три часа, умерла.

— Восемь лет жене? — с ужасом спрашивал Энэн.

— Все вы понимаете, слушать не хотите. Не жене, а ему восемь лет. Мало. Я бы больше дала. Он восемь и не просидит, выйдет, а ее уж нет. Круг, по подъездам ходит.

Круг, ходящий по подъездам, даже для привычного восприятия был непостижим.

— Какой круг?

— Будто не понимаете! Ножик точить. Вы что, в подъезде не видели? Жик-жик, искры. Сам точил. Вот она какая, шпана, без никакого закона, а еще «Человек и закон». Бритый под машинку, зарос, пуговицы косые. Она: «Раскаиваетесь?» — а он и глаза опустил, совесть перед народом. Костюмчик-кримплен, плечики подложены, бровь дугой.

— Это у кого? — нечаянно спрашивал Энэн, еще не пришедший в себя после восьмилетней жены. Как-то не вязались у него в один образ косые пуговицы и костюмчик-кримплен.

— Ясно, судьиха. Не жена из могилы встала. Какие-то вы странные, все в насмешку. Не буду рассказывать.

— Дарья Степановна, не сердитесь, я и в самом деле не понял.

— Только манеру делаете.

В описании Дарьи Степановны я внезапно нашла абсолютно точную и остроумную характеристику одной из моих взрослых учениц: та же рубленая речь, те же пропуски смыслов, та же "твердость мысли" и та же незыблемая уверенность в том, что если ее не понимают - так это просто не хотят.

А как здорово И.Грекова описывает языковое поведение:

Если бы она не была математиком, она была бы невообразимо талантливым лингвистом.

Столь же потрясающи, хоть и по-другому - уже не с точки зрения формы, а с точки зрения мысли - главы, касающиеся Энэн.

Как найти грань, за которой жизнь уже бессмысленна? Как через нее не перемахнуть?

Тяжесть прожитых лет висит на мне не только физически, но и морально.

Уходят реалии прошлого. Уходят люди, которые эти реалии знали.

Читаешь книгу — в ней текст песенки, популярной в годы моей юности. Для меня она поет, для других молчит, читается только глазами.

Мое прошлое поет для меня одного. Нет никого в живых, знавших меня мальчиком.

Время не идет — слово «идет» намекает на какое-то горизонтальное движение. Время падает, проваливается, непрерывно ускоряя свое падение. От этого ускорения у меня кружится голова.

Или:

Вспомнил эпизод: встречу в поликлинике с профессором К., старцем, когда-то генералом, ныне глубоким отставником. Он нес свое тело на осмотр к терапевту, скованно передвигаясь, как будто стреноженный. На прием его записывала сестра, маленькая и компактная, как райское яблочко, в коробчатой шапочке на стоячих кудрях. Записываясь, К. не смог вспомнить своей фамилии. Она глядела на него вежливо, но насмешливо большими влажными серыми глазами. Я, стоявший сзади в очереди, подсказал ему его фамилию. Он поблагодарил меня. То, что он сказал вслед за этим, меня потрясло. Он сказал: «При жизни-то я был еще ничего…»

И как тут не вспомнить Гоголя:

«Грозна, страшна грядущая впереди старость и ничего не отдает назад и обратно! Могила милосерднее ее, на могиле напишется: „Здесь погребен человек“; но ничего не прочитаешь в хладных, бесчувственных чертах бесчеловечной старости».

А старик, хоронящий свои ботинки на кладбище предметов? А заштопанные и сразу после этого выброшенные в мусоропровод носки, чтобы не обижать Дарью Степановну? А скользкие ступени и студенты, которые, как нарочно, не толкают тебя, а вежливо обходят?
По-моему, описания старости в этой книге одни из самых пронзительных и точных, которые мне в принципе довелось встречать.

Вообще, хороших цитат в книге много. Я работала в вузе и да, такие цитаты очень откликаются:

Интересно, кстати, придумала ли И.Грекова вот это сама и высказывание потом утащили из ее книги, или же она цитирует кого-то еще:

А вот это как красиво..

Жаль, что книга обрывается внезапно, и можно только гадать, в чем был замысел. Помогли ли заметки Энэна Нине прозреть и научиться смотреть на ситуацию с разных точек зрения? Или же она осталась слепа в своей ярости, и только льстит себе, думая, что изменилась? Ведь, несмотря на все ее размышления, поступки ее остаются прежними.

Интересно, что мысли Энэна о болезненной множественности точек зрения удивительно перекликаются с моими размышлениям в студенчестве.

Нина прямо считает, что человек, не способный выбрать "правильную" точку зрения, не способен ничего достичь, и сетует, что Энэн заразил ее своей "болезнью".
Так и я в студенчестве исписывала дневники сомнениями, правильно ли пытаться понять всех и побывать в их шкуре, или же лучше ориентироваться на идеалы, иначе грань между добром и злом стирается полностью и в итоге невозможно поступить никак, ведь всегда найдутся аргументы как в оправдание, так и в обвинение.
Наверное, многих занимают подобные мысли в юном возрасте, неожиданно, что в книге они даны человеку пожилому.

В целом я не могу сказать, что полюбила автора, но, безусловно, книги стоят внимания. А языковая часть выше всяких похвал.

Вроде бы ничего вообще не ожидала от этой книги, взяла ее по игре, но в процессе прослушивания ожидания некоторые все же сложились. Вероятно, что книга пошла дальше, чем мои ожидания, поэтому я и осталась не сильно ею впечатлена.

Вообще о чем может быть книга, которая носит название "Кафедра"? Так же думала и я, когда начала ее. Но нам сразу же представили кафедру в институте, на которой живут и работают разные люди. Именно об этих людях эта книга. Возможно, что в моменте прослушивания я упустила момент, от чьего лица идет повествование, поняла это сильно за половиной книги. А возможно автор до этого момента и не акцентировала на этом внимания. Но книга вышла за пределы кафедры, а интересы мои остались в ней.

И хотя мне понравилось и то, как была начитана книга, особенно как Ерисанова читала за Флягина. проглатывая слова, да и сам слог книги неплох, но просто я не нашла в ней чего-то что могло бы задержать мое внимание и желание к ней вернуться. Книгу прослушала быстро, всего за 2 дня, но просто потому что очередь на прослушивание уже выросла огого, а не потому что мне так уж это хотелось сделать.

Но все же некоторые из героев оставили у меня положительное впечатление - Нина Асташова, от лица которой идет рассказ, профессор Н.Н. - очень жаль, что не довели этого героя до конца книги, но на нем построена и структура повествования, Матвей, который вообще непосредственного отношения к кафедре не имеет, да и сам мелькает лишь в воспоминаниях других героев - но его судьба стала мне небезразлична.

Книгу перечитывать не буду, но возможно почитаю другие книги автора.

Удивительная книга мне попалась, одна из двух лучших в этом году, вторая в моей жизни, прочитанная за день. А это дорогого стоит, я терпеть не могу "проглатывать" книги. Сейчас же воспользуюсь и цитатой оттуда ну эту тему: "Грош цена знаниям, спешно запихнутым в голову, – быстро приобретённые, они ещё быстрее выветриваются..." До этой цитаты в тексте есть ещё целый замечательный абзац об экзаменационной сессии и о том, как студенты, ничего не делая весь семестр, перед экзаменом спешно запихивают науку себе в голову "непрожёванными кусками".

Вообще, удивительное дело, прочитав первые записи Энэна "о личном", я настолько с ними согласилась, что не могла уснуть, и от восторга начала писать эту рецензию прямо на бумаге, очень в духе дневниковых записей. Получились не только дневниковые записи в духе Завалишина, но и поток сознания тоже в его духе. Но ничего, думаю, разок можно и так. Пока Нина Асташова заглядывала "как в замочную скважину" в личную жизнь Энэна, я тоже заглянула вместе с ней, только в личную жизнь не конкретного человека или семьи, а целой кафедры (хотя это тоже своего рода семья).

Книга невероятная, я всем всегда говорила, что чтением не горю, а читаю только потому что хочу чем-то занять время, да ещё чтобы это не было очень уж бестолково. Но в этот раз на редкость тяжело было оторваться от книги, и я всё возвращалась и возвращалась. Когда в первой главе передо мной предстало сразу человек 10 преподавателей, я опешила, и решила, что к концу дай бог научусь их различать. А нет, они вон стали как родные, особенно Флягин, особенно в последней главе.

Моей первой "любимой" главой стала та первая про Люду Величко. В ней автор замечательно описывает жизнь в московском общежитии и отношение к Москве приезжей студентки. Так оно всё и есть, и свежий взгляд вчерашней школьницы на вузовские требования самый что ни на есть честный:

Так правдиво, аж смешно, что мне за это до сих пор грустно. Возможно, книга понравилась бы мне меньше, но я вообще сплошь и рядом узнавала в ней собственные мысли, иногда даже почти дословно кому-то высказанные:

Садясь за рецензию я мысленно была готова к тому, что на 70% она будет состоять из цитат, настолько они мне понравились. Получится... снова как в книге: "тарелка – стружка, тарелка – стружка". Вот я буду "стружка", а цитаты – "тарелки". В книге мне, например, очень нравятся размышления о нагрузке, когда Серёжа Кох подсчитывает на собрании, что для качественного выполнения всех предложенных заданий и чтения литературы студенту потребуется 26 часов в сутки.

И затем мысль, о которой я тоже думала очень часто (а вот Флягин, видимо, не думал совсем, нагружая кафедру формальной отчётностью, но рассчитывая на неформальную работу). А вот и сама эта мысль:

и

Я бы сказала, что это парадокс, который до сих пор процветает во всей красе: чем больше проверок, контрольных работ, опросов и прочего устраивают студентам, тем невозможнее становится к этому подготовиться, а значит и пытаться бессмысленно.

Больше всех в книге мне понравились Завалишин и Флягин. Заметки Энэна "о личном" я вообще могла бы законспектировать здесь целиком, многие абзацы из его записок я выделяла подряд, потому что каждый следующий был лучше предыдущего. Флягин понравился, потому что он, как и я, очень дотошный и просто не умеет делать свою работу не на 100%. Только я сдерживаюсь и конспектировать всё-таки не буду. Но настолько понимаю Флягина, что даже странно, как никто на кафедре его не понял? Он человек, уходящий от личных проблем в работу, требовательный к себе, и отсюда – к другим, трудоголик, который очень боится ошибок и, наверное, видит в контроле всего и вся гарантию своего светлого будущего. Но, как обычно это бывает в жизни – перегибание палки приводит к прямо противоположному результату, и Флягину приходится уйти. Уходит он сам, осознавая, что не прав, оставаясь честным с собой, и хотя бы за это его можно уважать. И Нина Асташова говорит, глядя ему в спину:

Потому что признав, что ему не место на кафедре, он как будто бы вырос в её глазах.

Последнее, но не по значимости, о чём мне хотелось бы написать – личность Завалишина и особенно его заметки о личном. Во-первых, ох как я понимаю его бесконечные попытки в последние годы вытащить из себя хоть одну стоящую научную идею. Но он, как говорят, исписался, а принять это не в состоянии. И мне очень нравится этот контраст между Энэном до смерти жены, когда он "дарит" свои идеи другим просто так и тут же о них забывает, и им же самим после, когда он уже только повторяет сам себя. Нина Асташова тут ещё говорит: "не дай бог завидовать в старости самому себе".

Нравятся мне и его размышления о сочеловеке. "А ведь были у меня сочеловеки. Как и когда я их растерял?". "Где бы я ни был, моё положение почётное, но единичное". "... среди них я один, отдельный". И "всё же это не сочеловек; наше общение не отменяет одиночества: он один, я один". А ещё где-то там была мысль, тоже Завалишина, но я её не отметила и потеряла, а была она примерно такая: "не осталось никого в живых, кто помнил бы меня мальчиком". Я тоже много об этом думаю, как будто детство по-настоящему заканчивается не тогда, когда вырастаешь, а когда уходит из твоей жизни последний, кто знал тебя ребёнком.

Помимо размышлений о детстве у Энэна попадаются и дельные мысли об инфляции знаний, и это я тоже ни раз наблюдала и обсуждала: в 1977, наверное, это ещё было не так заметно, но вот сейчас в точности – высшее образование уже не значит ничего. Оно есть у каждого, и диплом об этом не то что не превозносит "образованного" человека над необразованными, а просто ставит его в один ряд со множеством таких же как он.

Ну и напоследок скажу ещё об "объёмном" взгляде Завалишина на жизнь. То-то он так восхищается своей квартирной соседкой. Дарью Степановну с её единственно правильной точки зрения не собьёшь. А у самого Энэна мораль получается шаткая: и солгать можно, и украсть можно, только объясни, зачем. "Всё понять– значит, всё простить".

Я и здесь его понимаю, где ж эта грань между Завалишиным, который пытается оправдать любую подлость, и Флягиным, которого в последней главе называют нечеловеком, потому что настоящий человек сочувствует другим и способен поставить себя на их место? И как так вышло, что больше всего я узнаю себя именно в этих двух, как будто противопоставленных друг другу, героях?

Думаю, в этой рецензии я ещё не наигралась с цитатами, спасибо, что есть августовский марафон, чтобы выгрузить все-все хорошие цитаты туда! В общем, каждому советую прочитать, для меня это одна из лучших книг не только за этот год, но очень может быть, что и за всю жизнь.

Начинаем повествование на кафедре, там оно и будет закончено.

Перед нами – обычное заседание преподавателей. Вынесены проблемы, что-то проговаривается, обсуждается, решается… Я со школой не связана и мне всегда было интересно, когда в школе у учителей начиналось совещание в 14ч, что они там делают. Устраивались эти совещания часто (не помню на сколько, но нам, ученикам, это было часто). А здесь мы имеем возможность окунуться в мир преподавателей, посмотреть на них их же глазами! И увидеть, что какими бы страшными, строгими, требовательными они не были – проблемы у них, как и у всех, есть! Переживания, волнения, сложности, попадание в тупик – это всё им не чуждо.

Итак, на заседании кафедры мы знакомимся с будущими героями нашей книги, и дальше отдельным рассказом мы углубимся в жизнь каждого! Энэн, похоронивший жену и потерявший радость; Нина, мать троих детей от разных мужчин; Люда, студентка, которая оказалась с ребенком на руках, и на её счастье соседка по комнате, ставшая подругой, Ася Уманская поддержала и разделила все сложности по уходу за малышом, хотя у самой проблем было – вагон и маленькая тележка; а невероятно гадкий Виктор Андреевич Флягин! Я была солидарна с преподавателями: меня он тоже раздражал. Пришёл в устоявшийся коллектив со своими правилами, требованиями, которые раздражают (двадражают) – а на деле оказался….человеком, со своими проблемами и трудностями в жизни. И в книге мы окунаемся в жизнь наших героев: прошлое, настоящее, понимаем, что с ними произошло, разделяем с ними их тяжесть, сопереживаем… И понимаем, что невероятно интересен КАЖДЫЙ человек. Каким бы простым он не казался нам, грубым, бессердечным или, наоборот, мямлей и рохлей – это нам кажется, это МЫ видим, но даже представить себе не можем, какой на самом деле это человек. Какой он настоящий….

У меня есть одна слабость - я люблю заглядывать за кулисы. Не важно за какие - будь то столовская кухня, цех по изготовлению искусственной кожи, пищекомбинат, где делают лимонад или закуток в школьной библиотеке, куда иногда хоронятся библиотекарша вместе с нашей учительницей литературы, потому что они подруги. Видимо, сказывается натура "мастера" - как же там всё получается на самом деле и из чего состоит? А потом, сам процесс - увлекательно и приоткрывается, опять же, завеса внутренних секретов и есть над чем поразмышлять... К чему это я?

Ирина Грекова в данной книге как раз и приоткрывает завесу внутренней жизни ВУЗа вместе с его обитателями - преподами и учениками. Не знаю, на сколько биографична книга, но знаю, что автор сама была математиком и при этом профессором, доктором и преподавателем в академии, поэтому ей можно верить, так сказать.

К тому же, книга написана интереснейшим и вместе с тем простым языком. Она просто кишит житейской мудростью, поэтому в ней море цитат, рождённых самым незабываемым персонажем - центральным героем книги, профессором Николаем Николаевичем Завалишеным, которого все любовно называют Энэн.

Мне было особенно интересно узнать подробности жизни такого рода людей, поскольку, не знаю в силу каких причин, я с детства смотрела на преподавателей школ, а особенно ВУЗов почти как на небожителей. Может пережиток советских стереотипов, что в моих глазах они так высоко парили над жизнью обыкновенной, не знаю, но так уж вышло. Такое же у меня сложилось отношение и к начитанным людям - как к людям особого сорта. Но сколько раз ни разочаровывалась, никак не могу вытравить из себя эту установку и понять, что не всё то золото, что блестит и не всякий умный и интеллигентный, кто читает и преподаёт.

Так вот, в "Кафедре" как раз мы и подсматриваем за кулисы аудиторий и лекций, заходя в дома этих "парящих над землёй небожителей", заглядывая в их личную жизнь, а так же в их мысли, чувства. А кроме того, автор показывает, насколько сомнителен бывает и их авторитет как профессионалов. Они просто люди, такие же как и все, но из-за большой загруженности на работе и определённой специфики преподавательской деятельности зачастую с неполноценной личной жизнью, где брошены дети, быт, их супруги, если они вообще есть. А так же, показана внутренняя "кухня" их взаимоотношений - симпатии, антипатии, борьба за место под солнцем, амурные приключения, которые даже могут переходить запретную черту, внедряясь на студенческую территорию.

Ну а праздником души был для меня Энэн, о котором я уже упоминала - мудрый профессор, заведующий кафедры, который нестандартными способами держал коллектив, сплачивал его вокруг своей фигуры. Какими нестандартными? Да ничего особенного - ума палата, таланта навалом, человечности куча и немножко юмора. Вот такая математическая формула или уравнение со всеми известными. Просто, но повторить невозможно оказалось после его ухода, потому как не часто такие личности попадаются - забавные снаружи и прекрасные внутри. Изюминка повести, источник мудрости и искромётного юмора, да и просто я очень люблю умных и добрых!

И в конце одна из наиболее понравившихся мне цитат, коих море в этой книге, и большинство из них наполняют последние работы этого профессора, которые он писал, как итог своей жизни. Они очень интересные, своеобразные философские выводы умного человека, прожившего жизнь.

Вот такую советскую прозу мне нравится читать под настроение. Где нет чрезмерно навязанного патриотизма и причесанного быта и нравов того времени. Наоборот, люди здесь всякие разные, с кучей недостатков. Они просто любят, женятся, рожают, учатся и учат, умирают. Все как и в обычной жизни, а не в сказке или зацензуренной утопии. И много житейской мудрости. Прям улыбнула одна фраза, мол, каждый думает, что лучше всех разбирается в медицине и политике. До сих пор это актуально, какое застолье ни возьми, все бурно обсуждают политических деятелей, а сколько доморощенных любителей народной медицины! Только заболей - можно набрать целую энциклопедию бесплатных непрошенных советов.

С Грековой я уже была знакома по книге "Хозяйка гостиницы", и, в принципе, ее проза мне нравится, но конкретно в "Кафедре" за счет повествования от нескольких главных героев получилась скорее даже не цельная история, а своеобразный сборник произведений, связанных общим местом действий и перемешанных по времени повествования. Не все они мне понравились. Например, за перипетиями судьбы Аси и Людочки я следила с удовольствием (почитала бы про них самостоятельную книжку), а вот дневники Энэна или судьба Нины меня не сказать чтобы увлекли. Да и чрезмерный драматизм радости от прочтения не способствует. Но зато в плюс могу поставить атмосферу той эпохи. Хоть я и застала СССР буквально пешком под столом, но дух этот, время молодости наших бабушек и мам, сложно с чем-то спутать.

Для себя сделала вывод: Грекову продолжаю читать. Пишет она достаточно интересно и жизненно. И персонажи у нее очень натурально выходят. В "Хозяйке гостиницы" страсть как хотелось Верочку по голове чем-нибудь тяжелым треснуть, чтобы мозги на место встали. И в "Кафедре" персонажи тоже вызывали эмоциональный отклик. И хорошо, не люблю картонных героев.

Это такой обыкновенный житейский роман, что даже говорить о нем как-то неловко.
Обыкновенная кафедра необыкновенной (по крайней мере для меня, гуманитария) кибернетики. Но при этом о самой кибернетике ничего и нет. Обыкновенные человеческие отношения, житейские ситуации, привычные проблемы. Все так просто, типично, привычно и знакомо. Пусть даже с тех пор пролетело почти 40 лет, а меня в 70-х еще и не было, а все равно. Я всех узнала, признала, почувствовала. Такие простые мысли, кажется. А ничего банального. Ни строчки. Ни одного штампа. Это я все к чему? К тому, что "Кафедра" - роман необыкновенный!
Это даже и не роман вовсе. Зарисовки из повседневной жизни молодых и не очень ученых. Звания, опубликованные труды, открытия великие и не очень - это все обозначено, конечно, но не главное. Главное - это то, что внутри. Это профессор Завалишин, недавно похоронивший жену, который больше не может жить одной работой, потому что, как ученый, он "кончился", потому что его с миром практически ничего теперь не связывает. Великий математик, чье наследие состоит из житейской мудрости, мыслей, которые он перенес на бумагу. Эти главы самые-самые! Их хочется цитировать целиком!

или

или

Его ученики, подчиненные, студенты - все они невероятно живые и потрясающе настоящие. Обыкновенные люди, со своими тараканами, со своими проблемами, со своими убеждениями, чувствами, мыслями. Каждый из них особенный вопреки всему. Но не так то просто это разглядеть. Не так легко разглядеть за внешней оболочкой человека. Это ярче всего видно на примере Флягина, которого автор сначала показывает глазами коллег, а потом приводит нас к нему домой. Ничего сверхъестественного. Просто он живой человек.
Такой же живой, как Нина Игнатьевна с ее тремя детьми от разных мужчин (один приемный, надо уточнить - везде уточняют). Такая вот женщина, к которой эпитет не подберешь. Ее необыкновенные совершенно дети! Какие замечательные дети! Какие живые!
Студентки Ася и Люся, Маркин... да все-все-все! Все они живы, или по крайней мере жили тогда, в 77 году, когда вышел роман. В каждого из них легко поверить! Даже в вахтершу в общежитии - и о той сказано достаточно, чтобы представить, увидеть, понять. Хорошие-нехорошие, правы или не правы. Все как у нас с вами.

Стоит, очень стоит задуматься преподавателям о студентах, студентам о преподавателях, как о людях. Попытаться представить себе этого человека в семейной обстановке... а может, и не стоит.

Но совершенно точно, стоит прочесть "Кафедру" писателя-математека И.Грековой. А мне так еще и ясно, что не стоит на ней одной останавливаться. Потому что и язык автора, и ее герои, и ее стиль мне бесконечно близки.