Рецензия на книгу

• 

  yu_lika

  24 декабря 2025

  Совершенно не моя книга, и я бы оценила ее, наверное, ровно посередине шкалы, если бы не отдельные страницы, где автор поднимается до каких-то прямо-таки гениальных высот.

  Написано образно, детально, нежно, с тонкими наблюдениями, но автор как будто сама не знает, зачем пишет. Так мог бы, наверное, писать человек в депрессии или с внутренним надломом: я вижу это и то, я могу описать это в мельчайших подробностях, а что с этим делать, как это осмыслить - я не знаю..
  Много невысказанной боли, как в уклончивых ответах Дарьи Степановны на расспросы о личном:

  
  

  Готовила без особых затей — просто, чисто и честно, до шефа, однако, не дослужилась — образования не хватило. Уходя на пенсию, получила памятный подарок — весы, которыми очень гордилась, особенно надписью, выгравированной на чашке: «Уважаемой Дарье Степановне Волковой от коллектива столовой No 85 за честный труд и нерасхищение». Охотно показывала весы любому желающему с тем же отблеском улыбки на бледных красивых губах, но вообще о прошлом говорить избегала. На расспросы профессора (он на старости лет стал болезненно любопытен) отвечала кратко и сухо:

  — Жила, и все. Как люди, так и я.

  — Люди по-разному живут.

  — И я по-разному.

  Психология советских людей: нужно быть сильным, нужно быть хорошим членом общества, добросовестно работать. А о личных трагедиях говорить (и даже думать) - не нужно, ни к чему это.
  Из-за отсутствия проработки, осмысления или каких-то личных выводов терапевтичности книга лишена. Скорее, это набор зарисовок.

  В одной из негативных рецензий читательница пишет, что несмотря на дотошную детальность описаний, книга не упоминает, например, ни одного блюда, хотя в ней есть несколько сцен застолий. Мне кажется, автор по психотипу - логик и интуит, и совсем не сенсорик. Ее больше интересуют абстрактные идеи и отвлеченные понятия, а то, что под ногами, она не очень хорошо замечает и понимает, как и отношения, несмотря на всю свою наблюдательность. Из-за этого даже до последнего волоска на бороде описанные герои все равно остаются немного бесплотными, неземными. И единственная героиня, чьи главы написаны от первого лица, ничуть не становится ближе к читателю, чем остальные герои: Ася, Люда, или даже совсем второстепенная Клавда Петровна. Все находятся примерно на одном уровне.

  Для меня лично получилась интересная перекличка с книгой Вигдоровой. Когда я читала "Мой класс", думала, каково же было мальчику, на которого помимо обычных обязанностей с уроками и т.д полностью повесили воспитание двух младших братьев и все домашнее хозяйство. Интересно было бы посмотреть на ситуацию изнутри. Ну, что ж, в "Кафедре" на это дан исчерпывающий ответ. Большую неприязнь вызывает мама мальчика с ее рассуждениями:

  
  

  Все женщины мне завидуют: «Ах, он вас освободил от хозяйства! Какая счастливая!» Никто не знает, что вместе с заботами я отдала свое право быть хозяйкой в собственном доме. Приглашать гостей с ногами любого размера…

  Эти бунтовщицкие мысли одолевали меня, пока я озирала огромные кеды Паши Рубакина и причиненный ими ущерб. Но тут же я опомнилась. Старшенький мой, радость моя! Пусть командует сколько хочет! Должен же он что-то иметь взамен беззаботной юности, которую у него мы с мальчишками отобрали…

  "Крокодильи слезы" и ноль попыток изменить ситуацию хотя бы частично, а зачем, удобно же.

  Удивительно гениальна И.Грекова в том, что касается лингвистики. Будь то характеристики героев ("научный трупоед"), будь то игры со словами (чего только стоят "убольшительные слова", такие как "чаха" вместо "чашка" или "лога" вместо "ложка"!) или же языковой портрет героев (Дарья Степановна, Клавда, письма Люды, Нина, Энэн, Паша Рубакин) - это просто потрясающе и уже ради этого одного книгу стоит прочесть.

  
  

  Энэн всегда слушал ее с интересом. Особое своеобразие речи Дарьи Степановны предавали провалы и зияния, от которых многие фразы становились какими-то ребусами. Провалы заполнялись интонацией, иногда с помощью контекста. Нечто вроде титлов в церковнославянском, заменяющих пропущенные буквы, только здесь пропускались не буквы, а смыслы. Дарья Степановна обращалась с родным языком царски свободно, на мелочи не разменивалась. Собеседник — не дурак же он! — сам должен был понимать, о чем речь. В эту априорную осведомленность каждого о ходе ее мыслей она верила свято, обижалась, когда ее не понимали, считала за насмешку. Энэн, человек привычный, уже приспособился и обычно ее понимал, лишь изредка и ненадолго становился в тупик перед фразой вроде: «Эта, века синяя, портки, кругом ковров, рулит», что означало просто знакомую женщину в брюках, с накрашенными глазами, самостоятельно водящую машину с коврами на сиденьях… Иной раз он сам удивлялся, сколько надо слов, чтобы перевести на стандартный русский сжатую, энергичную фразу Дарьи Степановны и как это в конце концов получается плохо… А некоторые ее фразы он и не пытался переводить, воспринимая их как некие сгустки мировоззрения, например: «Ну, если баба, так что, а если мужик — все».

  Запутанность речи — и твердость мысли. У Дарьи Степановны обо всем было твердое мнение. Нелогичное, но непробиваемое. Любые возражения от него отскакивали, как пули от брони.
  ...
  Больше всего любила передачу «Человек и закон». Невнимание профессора к этому зрелищу понять не могла, осуждала:

  — Все с книжками да с книжками, вот и прозевали. Про шпану передача шестнадцать тридцать. Жене восемь лет, наточил ножик — раз! Ее в реанимацию, три часа, умерла.

  — Восемь лет жене? — с ужасом спрашивал Энэн.

  — Все вы понимаете, слушать не хотите. Не жене, а ему восемь лет. Мало. Я бы больше дала. Он восемь и не просидит, выйдет, а ее уж нет. Круг, по подъездам ходит.

  Круг, ходящий по подъездам, даже для привычного восприятия был непостижим.

  — Какой круг?

  — Будто не понимаете! Ножик точить. Вы что, в подъезде не видели? Жик-жик, искры. Сам точил. Вот она какая, шпана, без никакого закона, а еще «Человек и закон». Бритый под машинку, зарос, пуговицы косые. Она: «Раскаиваетесь?» — а он и глаза опустил, совесть перед народом. Костюмчик-кримплен, плечики подложены, бровь дугой.

  — Это у кого? — нечаянно спрашивал Энэн, еще не пришедший в себя после восьмилетней жены. Как-то не вязались у него в один образ косые пуговицы и костюмчик-кримплен.

  — Ясно, судьиха. Не жена из могилы встала. Какие-то вы странные, все в насмешку. Не буду рассказывать.

  — Дарья Степановна, не сердитесь, я и в самом деле не понял.

  — Только манеру делаете.

  В описании Дарьи Степановны я внезапно нашла абсолютно точную и остроумную характеристику одной из моих взрослых учениц: та же рубленая речь, те же пропуски смыслов, та же "твердость мысли" и та же незыблемая уверенность в том, что если ее не понимают - так это просто не хотят.

  А как здорово И.Грекова описывает языковое поведение:

  
  Есть люди (из тех, что поздно выучились правильно говорить),
  для которых штампованная речь -- своего рода достижение. Такой человек
  наслаждается своим уменьем нанизывать одну за другой гладкие фразы, чтобы
  выходило совсем как в газете. Нечто похожее испытывал я, когда, попав за
  границу, вел разговоры на малознакомых мне языках. Сам факт гладкой,
  правильной речи -- уже достижение.

  Если бы она не была математиком, она была бы невообразимо талантливым лингвистом.

  Столь же потрясающи, хоть и по-другому - уже не с точки зрения формы, а с точки зрения мысли - главы, касающиеся Энэн.

  
  

  Как найти грань, за которой жизнь уже бессмысленна? Как через нее не перемахнуть?

  Тяжесть прожитых лет висит на мне не только физически, но и морально.

  Уходят реалии прошлого. Уходят люди, которые эти реалии знали.

  Читаешь книгу — в ней текст песенки, популярной в годы моей юности. Для меня она поет, для других молчит, читается только глазами.

  Мое прошлое поет для меня одного. Нет никого в живых, знавших меня мальчиком.

  Время не идет — слово «идет» намекает на какое-то горизонтальное движение. Время падает, проваливается, непрерывно ускоряя свое падение. От этого ускорения у меня кружится голова.

  Или:

  
  

  Вспомнил эпизод: встречу в поликлинике с профессором К., старцем, когда-то генералом, ныне глубоким отставником. Он нес свое тело на осмотр к терапевту, скованно передвигаясь, как будто стреноженный. На прием его записывала сестра, маленькая и компактная, как райское яблочко, в коробчатой шапочке на стоячих кудрях. Записываясь, К. не смог вспомнить своей фамилии. Она глядела на него вежливо, но насмешливо большими влажными серыми глазами. Я, стоявший сзади в очереди, подсказал ему его фамилию. Он поблагодарил меня. То, что он сказал вслед за этим, меня потрясло. Он сказал: «При жизни-то я был еще ничего…»

  И как тут не вспомнить Гоголя:

  «Грозна, страшна грядущая впереди старость и ничего не отдает назад и обратно! Могила милосерднее ее, на могиле напишется: „Здесь погребен человек“; но ничего не прочитаешь в хладных, бесчувственных чертах бесчеловечной старости».

  А старик, хоронящий свои ботинки на кладбище предметов? А заштопанные и сразу после этого выброшенные в мусоропровод носки, чтобы не обижать Дарью Степановну? А скользкие ступени и студенты, которые, как нарочно, не толкают тебя, а вежливо обходят?
  По-моему, описания старости в этой книге одни из самых пронзительных и точных, которые мне в принципе довелось встречать.

  
  После того, как я понял, что для научной работы уже не гожусь, и прекратил все попытки, мне стало значительно легче. Так, вероятно, становится легче утопающему, когда он перестает барахтаться и идет ко дну.

  Вообще, хороших цитат в книге много. Я работала в вузе и да, такие цитаты очень откликаются:

  
  Изматываешься на этих занятиях до черта. Вредное производство.
  Вообразите себе актера, которому надо играть по шесть спектаклей в день. Да
  он не выдержит, с ума сойдет.
  -- А мы хронически сходим с ума, но никак до конца не сойдем. Скоро нас
  всех оптом отправят в психушку. Палата кибернетики.

  Интересно, кстати, придумала ли И.Грекова вот это сама и высказывание потом утащили из ее книги, или же она цитирует кого-то еще:

  
  У каждого своя специальность. И только в двух вещах каждый считает себя компетентным — в медицине и в управлении государством.

  А вот это как красиво..

  
  Надо было самому
  поломать голову над какой-нибудь упрямой проблемой, чтобы по достоинству
  оценить неожиданный блеск и грацию, с которой ее разрешал Энэн.
  Больше всего меня в нем поражало полное отсутствие инерции, постоянная
  готовность включить мысль. Мы, обыкновенные люди, медлим перед умственным
  усилием, как купальщик, перед тем как войти в холодную воду. Энэн прыгал в
  мысль вниз головой.

  Жаль, что книга обрывается внезапно, и можно только гадать, в чем был замысел. Помогли ли заметки Энэна Нине прозреть и научиться смотреть на ситуацию с разных точек зрения? Или же она осталась слепа в своей ярости, и только льстит себе, думая, что изменилась? Ведь, несмотря на все ее размышления, поступки ее остаются прежними.

  Интересно, что мысли Энэна о болезненной множественности точек зрения удивительно перекликаются с моими размышлениям в студенчестве.

  
  Я органически непоследователен. Я не могу даже временно рассматривать
  вещь с одной и той же точки зрения. Мое зрение двоится, предметы
  расслаиваются.
  Иногда я от этого прихожу в отчаяние. Мне начинает казаться, что я
  воплощенная беспринципность.
  Но приступы такой "заушательской самокритики" (выражение Маркина) не
  могут продолжаться слишком долго. Их сменяют оптимистические периоды, когда
  я тешу себя иллюзиями.
  Мне начинает казаться, что если вещь разглядывать сразу с нескольких
  точек зрения, она приобретает объемность, недостижимую при одностороннем
  взгляде (аналогия: "круглая скульптура", которую можно обойти кругом и
  которая поэтому богаче барельефа).
  Иной раз я даже заношусь настолько, что свои колебания ставлю себе в
  заслугу. Хаотичность бомбардировки какой-то проблемы неудачными попытками ее
  решить кажется мне тогда более плодотворной, чем четкая, последовательно
  развитая теория. Важно во всем этом не потерять целенаправленности. Я часто
  ее теряю и вряд ли могу кому-нибудь служить образцом.
  Речь идет не об одной науке. Жизнь обступает нас множеством задач. В
  каждой ситуации надо сформировать решение. Точек зрения может быть много, но
  решение принимается одно.
  Конечно, хорошо, если будущее решение предварительно обсуждается с
  самим собой не односторонне, а с учетом всех возможных точек зрения, вплоть
  до самых противоречивых. Это должно походить на идеальный судебный процесс,
  когда на равных правах выслушиваются показания сторон. Но после окончания
  разбирательства неизбежно должно прозвучать "суд вдет" и должен быть вынесен
  один-единственный приговор.
  Моя беда в том, что я безнадежно запутываюсь в свидетельских
  показаниях. Я попеременно становлюсь на разные точки зрения и от этого
  заболеваю чем-то вроде морской болезни.
  Я мучительно ищу справедливость. Где она? И где черта, за которой,
  найденная, казалось бы, она оборачивается беспринципностью? И как эту черту
  не перешагнуть?

  Нина прямо считает, что человек, не способный выбрать "правильную" точку зрения, не способен ничего достичь, и сетует, что Энэн заразил ее своей "болезнью".
  Так и я в студенчестве исписывала дневники сомнениями, правильно ли пытаться понять всех и побывать в их шкуре, или же лучше ориентироваться на идеалы, иначе грань между добром и злом стирается полностью и в итоге невозможно поступить никак, ведь всегда найдутся аргументы как в оправдание, так и в обвинение.
  Наверное, многих занимают подобные мысли в юном возрасте, неожиданно, что в книге они даны человеку пожилому.

  В целом я не могу сказать, что полюбила автора, но, безусловно, книги стоят внимания. А языковая часть выше всяких похвал.

  33 понравилось

  406