Рецензия на книгу

• 

  LadaVa19 января 2012 г.

  Троих родила, а пуза не нажила. Хоть махонькое, а надо.

  
  Дарья Степановна - вот в кого я влюблена. Надеюсь на взаимность, в конце концов я полностью в ее вкусе!

  Как хотите, но И.Грекова надо мною смеялась всю книгу!
  В описании героев я различала шероховатости, неровности, такие "шовчики" на которых слегка спотыкаешься и говоришь себе: Ага! Вот как это сделано! Я уже было самодовольно улыбнулась, но тут...вспомнила, где я последний раз видела такие же "шовчики". А у Толстого! Ни больше, ни меньше. И Грекова первый раз тихо захихикала из-за страницы. Даже фразу мне подкинула, чтоб я не сомневалась "Все касающееся детей стало ей теперь мучительно интересно". Видите? Если уж это не Толстой, то прямо не знаю тогда и что!
  Не успела я возмутиться, как на сцену выступил прекрасный-прекрасный Энэн Завалишин. Добрый, любящий, сострадательный, миросердный, понимающий, "смотрящий жизнь" и бесконечно усталый Так-так, а ведь это не Энэн никакой, это растянутая на многие дни (и на полкниги) минута "лежания" Андрея Болконского под небом Аустерлица. Всепрощение, безразличие к жизни, прозрение, всепонимание. И что вы думаете? Стоило мне догадаться - и Завалишин умер!
  "Довольна?", - спросила меня Грекова.
  Флягина, нового заведующего кафедрой, назначенного вместо умершего Энэн, я сразу полюбила, хороший руководиттель, увлеченный тайм-менеджментом. Так нет же! Сначала Грекова усиленно расписывала мне (устами Нины) какой он злыдень, зануда и педант, а потом изобразила его в домашней обстановке. Худенькая робкая дочка, тихо любящая папочку, умершая год назад жена,парализованная теща. Достоевщина какая-то, дочка и та на Сонечку Мармеладову похожа, один в один, подумала я. Грекова смеялась уже в голос: оказывается теща читает - уже догадались? - "Преступление и наказание"!
  А сотрудники кафедры меж тем совсем распоясались и накинулись на Флягина просто как школьники на новую училку, ну вообще не получалось воспринимать их выходки как поступки взрослых людей! И что? Правильно: буквально через страницу Энэн в своем дневнике, который читает Нина, размышляет о безудержной жестокости детей. А кто это у нас такой у-у-у-умный?, - слышу я голос Грековой, - возьми на полке пирожок!
  Но одна загадка осталась не разгаданной - Нина, Асташова Нина. Ее образ крошился и распадался на эпизоды и эпизодики. С детьми она одна, с любовником Валентином другая, на кафедре у нее тоже не меньше двух лиц. Чудеса, да и только! А язык? Такой чудесный, толстовкий язык повести (одни "слезящиеся сквозь метель фары" чего стоят!) и вдруг Нина переходит на чудовищный "партийно-канцелярский" стиль и в нем теряет возраст, внешность, детей, биографию, профессию - становится чем-то, так я и не поняла чем.
  Или эта была история России с начала 20 века, рассказанная в виде эпизодов из биографий героев? С уродливыми струпьями "советской действительности"? А что, может быть...
  Ну и конец произведения. Роскошный. Литературный. Решившись на "убийство" кандидатуры Флягина и стоя уже на трибуне Нина то и дело вспоминает Марка Твена, сцену в церкви, где вниманием прихожан завладел большой пес, решивший отдохнуть между рядов в церкви. В конце "Тома Сойера" между этими рядами, при общем потрясенном молчании, проходят Том и Гек, вернувшиеся из побега. Том и Гек вернулись, а вот Флягин уходит (между молчащими потрясенными рядами). И уходя становится не меньше а больше. Что это? Гротеск? Запоздалая вынужденная мораль (единственная на всю книгу)?
  Так или иначе это был единственный человек на кафедре, которого работа интересовала больше, чем институтская тусовка... Но такие люди пока (книга 1977 года) не нужны. А может ничего и не изменилось с тех пор? И кафедра все такая же кафедра, и страна все такая же страна?
  Ставлю пять звезд. Хотя и язык бывает лучше, и истории занимательней, но вот такой диалог автора с читателем - встречаю впервые.

  24

  93