Рецензия на книгу

• 

  voyageur25 октября 2012 г.

  Очень спокойная и чем-то очень задушевная книга.

  Казалось бы, написанная еще в уже таком далеком 1977 книга, повествующая об околоинститутской жизнь эпохи застоя мало способна привлечь двадцатилетнего молодого человека. Ан-нет, проблемы-то оказываются все же, размышления и проблемы отчасти поражают глубиной, отчасти - удивляют сложностью таких простых вещей. Да и сама кафедра, эдакая метафора чисто институционального мышления и таких же интриг и дрязг, мало чем отличается от нынешнего положения вещей. Образы да и ситуации очень житейские, будто бы банальные - но эта банальность подкупает своей искренностью и честностью.

  Посудите сами. Вот есть дама-преподаватель, второй, так сказать, молодости, воспитывающая троих детей от разных отцов. Строгая и придирчивая на работе, дома сдается под педантичностью и жесткостью старшего сына, на которого взвалила все хлопоты по дому и заботе о младшеньких. С барышней переодически дремает ее пламенная любовь - человек творческий и свободный, в том числе в любви и соответствующих связях. При всей неоднозначности ее характера, все же есть в ней некой спонтанное внутреннее благородство, изредка выблескивающее перлами доброты, а в остальное время - похороненное под неустроенностью собственной жизни.

  Или же студенточки из провинции. Одна, не одаренная внешностью и фигуркой, прилежно перемалывает гранит науки и скрыто завидует своим сексуально успешным подругам. У второй же ситуация практически противоположная: ребенок по залету и вечные хвосты. И в итоге умница и отличница удачно и благополучно сублимирует в материнскую любовь, фактически воспитывая мальчугана, пока вторая вновь строит личную жизнь. И будто счастливы все - и все же есть в таких хеппи-эндах горьковатый душок искусственности.

  Преподаватели - у каждого за личиной кабинетного ученого таятся маленькие драмы. Ничего глобального и трагичного: нереализованная любовь, заброшенные таланты, болезненные амбиции. Традиционные преподавательские интриги: дележ часов, борьба за благосклонность начальства, научные шпильки друг в друга. Эти порочные круги так и не разрываются: лишь кто-то сходит с накатанных академических рельсов, влюбившись в студенточку на 20 лет моложе себя. Но все это лишь желтые осенние листья, протекающие по мутноватому ручейку институтской жизни.

  Моим героем стал Энэн, старенький заведующий кафедрой. Его дневниковые записи наполнены той печальной стариковской мудростью, лишенной морализаторства и сентенций, но богатой все теми же юношескими внутренними метаниями. Кто я, зачем я, куда дальше, и, конечно же, добавленное годами, зачем все это было? На пороге смерти рассуждения человека становятся такими спокойными, такими прозрачными, когда вся муть суматошной жизни оседает на дно - и смотришь в прозрачную воду своей жизни, с легкой иронией и тончайшей ностальгией смотря на крупинки опавшего песка. Когда ты понимаешь, что это все уже было: и задор детских игр, и буйство юношеских кудрей, и сладость первой любви, тяготы брака, сложности карьеры, болезни, смерти близких, взлеты падения - все уже настолько неизбывно было, что, кажется, и вся сама жизнь уже состоит лишь из прошедшего времени.

  И - прекрасно, прекрасно, прекрасно! - на склоне лет уметь видеть вокруг любовь, радоваться чужому счастью и не покидать детскую пытливость и доброту, пусть припорошенную днями и годами. Не обнаружить себя перед смертью преисполненным желчью старикашкой, брезгливо смотрящим вслед молодым влюбленным парам, не превратиться в ненавистного преподавателя, вгоняющего юные умы в свинцовые тиски собственного маразма, не стать мизантропом в собственной гордыне - а суметь быть готовым к своему уходу, со светлой головой и сердцем оглянуться на прошедшее.

  Не говорю уже о его записках об образовании, вопросы которых все также стоит задавать и сегодня.

  Второе яркое впечатление - пришедший после смерти Энэна Флягин, эдакий человек-футляр, зажатый в собственные тиски педантичности и строгости. У него тоже не без драмы: сам вдовец, воспитывает дочь и ухаживает за парализованной тещей. Он засиживается на кафедре допозна, тиранит преподавателей формализмом (еще больше тираня себя), приходит домой, проверяет уроки робкой одинокой дочери, перекладывает тещу, мучающуюся осознанием собственного бремени. А потом - зазубривает английские слова. И настолько жалок этот Флягин в этом своем коробочном существовании, настолько нелеп, что даже не любить его сложно. И спасается он от осознания своей нелепости и жалкости неизбывным педантизмом и возведенной в абсолют методичностью. И его шикарнейший поступок в финале не менее трагичен: человек внезапно нашел у себя крылья и понял, что никогда не сумеет летать, всю жизнь проползав.

  Студенты, преподаватели приходят и уходят, а кафедра, эта неуютная и грубоватая мебель, так и будет стоять, слепо и бессмысленно тарящась в мелькающие перед ней судьбы.

  25

  70