Absalom, Absalom!

Медленно, но неизбежно умирающий в агонии американский Юг, потерявший в гражданской войне свой цвет и блеск. Общество тонущих людей, замерших в статичном состоянии и не сумевших почуять новые веяния, они так и не смирились с поражением, но вынуждены с ним жить - без будущего и без надежды. Безрадостная картина деградации предстаёт перед читателем на страницах книги, которая затягивает как болото. И чем больше сопротивляешься, тем больше в нём увязаешь, тонешь в буквальном смысле этого слова, потому что в столь сложном переплетении слов и мыслей крайне трудно уловить единую цепь событий и составить полноценную картину произошедшего. Прыгаешь по кочкам чужих воспоминаний, блуждаешь среди разрозненных отрывков, однако проникнуться трагедией в полном масштабе не выходит. Люди так и остаются далёкими и непонятными, их действия не поддаются логике, а чувства скрыты под гнётом неумолимого рока.
Герои остались для меня плоскими и однобокими, нет в них искры жизни, нет желания двигаться и что-то менять. Сатпен был единственным, кто хоть к чему-то стремился, но и его поступки вызывали в основном недоумение и жалость. То он сражается против целого мира и идёт наперекор обществу, то сидит сложа руки и наблюдает надвигающуюся катастрофу с фатализмом уставшего от жизни человека. Слишком противоречивый характер, ещё больше запутанный тем, что предстаёт не от первого лица, а от лица всех, кто его не понимал. Автор максимально усложнил задачу читателю, сделав из семейной трагедии настоящий квест с поиском крупиц правды. Но, как говорится, правда у каждого своя, поэтому можно принять любую точку зрения любого персонажа и просто её придерживаться.
Самым большим минусом в книге лично для меня стали бесконечные рассуждения и отступления от основной темы, перескакивающие с пятого на десятое разговоры и длинные, ну очень длинные предложения, растягивающиеся аж на половину страницы. Такой стиль меня достаточно быстро утомил, забивая голову информацией, в дальнейшем никак не повлиявшей на события и восприятие, и опять-таки наводя на мысль о болоте с мутной водой, в котором я утонула. Пришлось долго и упорно барахтаться, чтобы из него выбраться, но отплёвывалась я потом очень продолжительное время. Это совсем не мой автор, я не в состоянии восторгаться его стилем и наслаждаться пространными жалобами героев, могу лишь восхищаться теми, кто остался доволен подобной книгой.

Чтение произведений Фолкнера всегда сопряжено с определенными трудностями. В данном романе автор тоже не стал облегчать задачу, однако в какой-то момент я осознала, что меня не столь привлекает конечный результат (в конце концов исход известен с самого начала повествования) и, вероятно, даже не отчаянные попытки собрать историю по кусочкам — со слов очевидцев, которые многое искажают и утаивают, или же в пересказе тех, кто не был свидетелями событий, поэтому лишь строящих догадки, — но сам процесс. Невероятное погружение в атмосферу умирающего Юга, где на фоне крушения привычных устоев (но не установок, крепко засевших в головах его обитателей) разворачивается трагедия одной семьи, причиной которой служит Томас Сатпен — фигура почти мифическая, преломленная через восприятие людей, знавших его, до совершенно противоположных образов: от чудовища, которым пугают маленьких детей, до храбреца, достойного уважения и почитания. Однако прежде чем удастся обнаружить истину, запрятанную между двумя противоположностями и задрапированную в бесконечное кружево слов, предложений, что тянутся страницами, придется пробираться через вязь воспоминаний, иногда с повторами, с детальным разбором каждой сцены. Сюжета в стандартном понимании здесь нет — лишь рассказы о прошлом, нелинейные, скачущие от эпизода к эпизоду. При этом каждый раз, когда кажется, что вот-вот откроется целая картина или хотя бы станет понятно, что произошло, возникает некая деталь, которая переворачивает все предположения.

Начинается же всё с того, что Квентин Компсон (также фигурировал в романе "Шум и ярость) получается приглашение от престарелой мисс Розы Колфилд, которая впоследствии рассказывает ему о своей семье, исчезновении рода. Её старшая сестра вышла замуж за некого приезжего авантюриста с сомнительной репутацией, Томаса Сатпена. Для Розы он сначала был чудовищем из сказок, людоедом, что держал ее сестру в заточении, а потом, после одного оскорбительного предложения, которое Сатпен сделал Розе (впрочем, это случилось уже после того, как он овдовел), — объектом искренней, кристально-чистой, ничем незамутненной ненависти. Именно его Роза винит в том, что род оборвался после череды трагедий. Однако о Томасе говорят и другие, и даже он сам рассказывает историю, которую потом пересказывает отец Квентина (и сколько после многочисленных пересказов в ней осталось неискаженных фактов?). И хоть ранее я говорила, что истина где-то посередине, всё же Сатпен — чудовищное дитя своего времени. И не он один.

А запустила всю эту линию преступлений и отсроченной расплаты, мести, которая может зреть бесконечно долго, и отсутствия выбора, когда каждое решение лишь приближает исход, мечта целеустремленного мальчика о респектабельности. Стандартная такая мечта: дом, достаток, рабы, жена из чистокровных белых леди, и, конечно, сын, который продолжит род. Чтобы никто не посмел считать его нищей белой швалью, что на иерархической лестнице даже ниже "черномазых". И вот этот мальчик, выросший в мужчину, уверенно шёл к цели, оставляя позади тех женщин и собственных детей, что недостаточно чистокровные или не того пола. В какой-то момент он достиг желаемого, и, казалось бы, жизнь удалась, осталось обзавестись внуками, но тут приходит момент расплаты через детей. Прошлое настигает и забирает будущее, а война — землю и благосостояние.

Дом, который построил Сатпен, разрушен самим же Сатпеном.

"...У меня одно желание - исчезнуть как отдельный индивидуум, уйти в небытие, не оставить в истории ни следов, ни мусора, лишь изданные книги… Пусть итог и история моей жизни выразятся в одной фразе моей эпитафии и некрологе; он создавал книги..."

Из письма Фолкнера к М. Каули ( американский литературовед, один из первых пропагандистов и истолкователей творчества Фолкнера в США.)

Завершён очередной небольшой шедевр творчества Фолкнера, после которого сидишь без какой-либо упорядоченной мысли в голове, но с отчаянной попыткой, если не осознать, то, хотя бы, понять, КАК же этому гению удалось проработать единый колоссальный сюжет о Йокнапатофе в разных произведениях, но с такой органичной целостностью... Это же уму непостижимая Большая Книга о человеческих судьбах, но в то же время такая простая жизненная проза! Нет, я ни в коем случае не подразумеваю простоту, опущенную до обыденности. Для меня, Фолкнер - самый сложный и самый отрывистый Искатель и Отражатель конфликтов не только внешних, но и внутренних, при этом передающий свои видения с той же сложностью, которую почти невозможно опередить и не утонуть в омуте философских исканий, огранённых в художественное начало...
Я успевала, только успевала. Задыхаясь в эмоциях, переводя дыхание, оглушённая шумом разлетающихся вдребезги, мозгов - я изо всех сил догоняла, с разодранной в кровь, душой. Это не пафос... Хотя, мне неважно, с какой именно призмы можно оценить мой отзыв. Я схожу с ума от Слова Фолкнера, и мне всё равно, рефлексия ли это или пафос. Это мои чувства.

Роман был начат в 1934-м году и вначале назывался "Тёмный дом". Это история семьи Сатпенов, в частности, Генри Сатпена, который навлекает беду на семью, познакомившись в университете с Чарльзом Боном. Чарльз входит в дом Сатпенов, как чужой человек, но ведь жизнь непредсказуема. Нет такой тайны, нет такого скелета, который бы не загремел вовсю, когда приходит его час. Трагедия обрушивается со всей мощью и с убийственной высоты, отнимая все шансы на спасение. Ситуация полностью выходит из-под контроля, оставляя за собой кровавые следы не только в прямом понимании. Разрушены судьбы, растерзаны люди, летит в пропасть всё, что до сих пор казалось жизнью.

Повествование передано, как одно Воспоминание. Оно говорит посредством Квентина Компсона, да, того самого из романа "Шум и Ярость"... Между этими двумя произведениями нет прямой связанности. Сквозные персонажи, то же место действия, схожесть сюжетной темы, но при этом разные ситуации и иное звучание аккордов. Как и обычно, Фолкнер не придерживается строгих рамок во временной последовательности. Всё как будто, происходит в знойном мареве, в густом едком дыме какого-то дурмана, въедающимся во все поры, под кожу, в сердцевину сердца, обостряя все чувства до предельного накала. Читать эту книгу схоже с блужданием в чьём-то тяжелом сне: ты растерян, напуган, потрясён, в тебе пробуждается истерика, негодование, ненависть, и всё это в итоге рождает жалость. Невероятные, неожиданные эмоции, неподвластные твоему же пониманию. И снова приходится самостоятельно делать выводы, приходить к какому-либо утверждению, опираясь на противоречивое многоголосье воспоминаний героев... Эти люди превращаются в часть твоего мира, в твою реальность. Ты прислушиваешься к ним, ведёшь долгие диалоги, пытаешься обрести их доверие, чтобы они позволили тебе стать свидетелем трагедии, ничем не сглаженную, равную библейской.

Название романа Фолкнер привёл к библейской притче о царе Давиде и его сыновьях Авессаломе и Амноне.

Конечно, если бы не игра, я бы навряд ли добралась до этой книги – что ждать от Фолкнера, уже понятно благодаря прочитанному "Шуму и ярости", в отличие от других, выглядывающих из углов берлоги – кто корешком, кто задней сторонкой, а кто и передней (Мари Кондо взвыла бы от филиала библиотеки в моем жилище), и эти другие абсолютно безликие, чтение каждой из них будто свидание вслепую.

Очередное болезненное свидание с Фолкнером сложно назвать "слепым" – я четко знала, куда я иду, во что мне нужно одеться (в модернизм, Шекспира и Ветхий Завет), я готовилась открыть книгу шесть дней и открыла четко в ночь на седьмое января, все эти дни вспоминая лекции по истории зарубежной литературы, будто я в самом деле иду на свидание со старым профессором, который будет жестоко карать, если вся мощь романа Фолкнера открылась мне не в полной мере.

Извините за долгую прелюдию, но после "Шума и ярости" к Фолкнеру я отношусь с особым пиететом и ждала необычайного потрясения такой силы, когда ты, вконец вымотанный книгой, дочитываешь последнюю главу, а затем возвращаешься к первой, потому что наконец-то всё открылось в полной мере. К тому же "Авессалом, Авессалом!" соперничал за Пулитцера с "Унесенными ветром", а это, как минимум, заявка на американский "Тихий Дон" (который я безмерно люблю).

Пересказать роман невозможно, потому что здесь важно не что рассказано, а как. И если я пробегусь по основным событиям, то получится совершенно другой роман, плосковатый и невзрачный. Здесь нет ни одного надежного рассказчика, никто не знает до конца все факты, а одни и те же события могут интерпретироваться абсолютно разными образами. Компаньоном в сборе всей этой мишуры во что-то удобоваримое выступает Квентин Компсон, знакомый по "Шуму и ярости". Можно считать его собирателем и сказителем мифа – мифа о южанах и крахе южной культуры. Однако как говорить о героях, не имея ни малейшего представления о них?

Начинается роман испытанием для читателя – слово берет Роза Колдфилд, мы не имеем представления, кто она такая и почему именно ей дано право первого голоса, она вся в трауре непонятно по кому (возможно, по своей жизни) и ее пространные и запутанные предложения не вызывают ничего, кроме раздражения. Продираться через этот текст неинтересно и скучно, она производит впечатление помешанной и умалишенной, всё говорит и говорит о каком-то исчадии ада, живописует его настолько жутким, что понимаешь – речь идет, совершенно точно, о Сатане. Что ж, книги о нечисти я люблю.

Постепенно "нечисть" приобретает вполне человеческие черты. История стара как мир: в нищей семье жил белый пацан и однажды он испытал унижение от негра в ливрее и в душе его зародилось стремление. Стремление вырасти и стать богатым, с большой плодородной плантацией, полной рабов, с непременно здоровым и многочисленным потомством преимущественно мужского пола. Да будет Сатпенова Сотня! Сатпен, словно Бог, в короткие сроки возводит вокруг себя дом и сад, обзаводится женой и детьми – сыном и дочерью. И как тут не вспомнить то, что писал Головин о пенисе и фаллосе. Томас Сатпен, безусловно, обладатель именно пениса, но никак не фаллоса – само слово penis произошло от penetrabel – сельскохозяйственного термина, означающего пронзать, проникать. Это сугубо мирской, материальный, земной уровень. Сатпен обрабатывает свою землю так же, как и женщин – извините, спойлера не будет, но там такая Санта-Барбара. И требует от них того же, чего и от земли – плодов, причем самых лучших, то есть, сыновей. Будь у Сатпена фаллос, что околдовывает, внушает страх и восхищает, мы получили бы другой миф и роман и других женщин рядом с ним – но они все сплошь безлики и бесстрастны, молчаливые тени, а не люди. Его похождения имели довольно серьезные последствия, после которых библейский миф стал совсем явным – вместо Сатпена, его дочери Джудит, его сына Генри и Чарльза Бона проявились Давид, Фамарь, Авессалом и Амнон, и дошел слух до Давида, что Авессалом умертвил всех царских сыновей, и не осталось ни одного из них. Сатпенов морок распространился и на два последующих поколения его семьи – семьи сгинувшей, чей прародитель так и не смог восторжествовать.

В эгоистичные планы вмешивается Гражданская война, и все идеалы Сатпена оказываются ложными и приводят его к гибели, сначала к духовной, а затем уже и физической. Война проходит лишь фоном – иногда, чтобы зацепиться за время, упоминаются какие-то важные битвы и события. Погребенный под своими предрассудками, Сатпен так и не понял, что то, что ему казалось благом, на самом деле таковым не является. Собственность на землю, рабство и отношение к женщинам – вот и всё, что было в Южной американской мечте. Вообще, достаточно занятное это понятие – "американская мечта", из десятилетия в десятилетие она немного, но меняется и непременно разрушается всякий раз.

Не близкие мне проблемы романа не дали полной возможности признать его бесспорно выдающимся. Серьезно затронуть и разбередить душу могут две вещи – родина и любовь. Родина, возможно, и есть, но чужая, а любви нет вообще, никакой. Её нет настолько, что её приходится придумывать – как Джудит, дочери Сатпена, приходится выдумать себе то, что Чарльз Бон в неё влюблён. Проблемы чёрной крови не кажутся проблемами, понятно, что даже малый процент мог сделать жизнь совершенно иной (и 1/8, и даже 1/16), но, в XXI веке это воспринимается немного... архаично? Я правда не понимаю, почему жизнь может резко измениться, если ты выглядишь белым, ну может смугловатым, а потом выясняется, что в тебе 1/16 чёрной крови – это всё, это приговор. В романе Фэнни Флэгг (абсолютно очаровательном) "Добро пожаловать в мир, Малышка!" это основная проблема и раз даже во второй половине XX века об этом писали, то, пожалуй, это действительно важно. Но для американского читателя, не для российского.

В целом, мне нетрудно найти то, за что можно любить этот роман. Это невероятный язык, что льется как патока, это надстроенный мифологический уровень, который всё укрупняет – излюбленный приемчик модернистов, в котором самой большой высоты достиг, безусловно, Джеймс Джойс. А всё, что напоминает мне о Джойсе, я люблю с утроенной силой. Пожалуй, на какое-то время хватит с меня Фолкнера, хотя в планах есть прочтение всей "Йокнапатофской саги"....

И это была история о мальчике, который захотел добиться величия, не предначертанного ему судьбою (потому лишь, что так было решено в момент его зачатия, нет, даже раньше - за много поколений до его рождения), и он поставил себе четкую цель, и шел к ней на протяжении многих лет, а когда обстоятельства складывались так, что другой бы на его месте давно опустил руки, он (этот мальчик) лишь усерднее принимался за свое, и вот наконец, после многих неудач, он добился успеха: были у него и особняк, и кусок земли в сто квадратных миль, и жена с безупречной репутацией, и сын с дочерью.

И это была история о демоне, который возгордился сверх меры, захотел быть лучше других, и не останавливался ни перед чем, лишь бы утолить свою жажду, и побывал он в аду, а затем вернулся обратно, и обманом заполучил не только сто квадратных миль (и нарек он их Сатпеновой Сотней - да будет Сатпенова Сотня, совсем как в Ветхом Завете), но и жену, и положение в обществе, после чего произвел на свет - да, именно произвел - потомков, посеял эти зубы дракона с той лишь целью, чтобы они погубили все то, к чему он стремился, у него же на глазах, и уничтожили его самого, и превратили свое собственное существование в ад, достойный отпрысков демона.

Так где же правда в этой истории, которая развернулась на триста с лишним страниц, рассказываемая поочередно разными людьми сорок лет спустя, а оттого приобрела эпические, чуть ли не мифические черты? Неужели действительно кто-то заслуживает того, что случилось с семьей Сатпена? Перед нами, словно в хороводе, проходят и скрываются во тьме многочисленные члены этого ужасного семейства, и про каждого из них нам будет рассказана исчерпывающая история, поражающая своей жестокостью, обилием страданий и несправедливостью, хотя полную картину мы сможем охватить, лишь добравшись до конца повествования. Сколько ненависти, отчужденности и обреченности может уместиться в этих людях - о нет, это уже давно не люди, а порождения своих собственных мыслей. Да, именно так, на каждом из этих людей (а их будет много, даже слишком много, как может показаться поначалу Сатпен Эллен Генри Джудит Роза Клити Уош Чарльз Евлалия Чарльз, но и это ведь не все из них) лежит доля ответственности, а вовсе не на демоне; вовсе не на демоне, который на самом деле и не демон, а отчаявшийся старик, отмеченный невинностью духа и пронесший ее через всю свою жалкую жизнь. Весь этот парад чудовищ лишь кружится вокруг Сатпена, оттого стороннему наблюдателю и кажется, что все они - его рук дело и что он один виноват во всех прегрешениях. Но так ли это? Ведь на самом деле эта история не об одном семействе, а обо всем Юге, в свойственных Фолкнеру трагичных тонах, с надрывом и мурашками по коже, а волосы дыбом встают - потому что Квентин ненавидит Юг, и это неправда, неправда!

Издревле кровь нашёптывает нам, что хорошая история — это ещё не всё: важен и сказитель, его мотивы, опыт, и атмосфера, и последовательность изложения событий. Если всё это учесть, то хорошая — да что там, даже обыкновенная — история сможет оставить после себя неизгладимое впечатление. Фолкнер это прекрасно понимал. Поэтому к чтению его книг нужно готовиться как к испытанию. Правда, о таком кровь обычно молчит.
Испытание, пожалуй, начинается с разницы между сюжетом и фабулой. Сюжет — это то, что мы читаем, а фабула — это то, что происходило на самом деле, причём обязательно в хронологическом порядке. Читатель в первую очередь сталкивается с сюжетом, фабулу же постигает самостоятельно. Если автор гениален (или коварен, что в нашем случае одно и то же), он сможет при сколь угодно нелинейном сюжете раскрывать перед читателем фабулу постепенно, шаг за шагом, факт за фактом, давая информацию порционно и приберегая самое вкусное напоследок. Насчёт многих других не скажу, но Фолкнер определённо гениален. Поэтому даже если я перескажу сейчас начало истории в виде сюжета и в виде фабулы, это совершенно не испортит впечатления от неё. Автор ткёт историю из сотен похожих нитей, узор повторяется, полотно разрастается. Есть в этом что-то от импрессионизма, честно говоря. Но по одной нити нельзя судить о полотне, по одному мазку — о рисунке в целом.

Сокращённый сюжет: однажды Роза Колдфилд вызывает к себе Квентина Компсона, который скоро уедет в Гарвард, и когда тот смиренно приходит в гости, начинает потчевать его угощением из рассказов об истории своей семьи и собственной молодости. В частности, рассказывает молодому человеку о том, как её сестра вышла замуж за демона (Томаса Сатпена) и что в итоге вышло из этой семьи. Затем рассказ дополняет отец Квентина, который услышал всю историю от своего отца (ох уж эта преемственность крови) — а дед Квентина в свои годы был ближайшим (и единственным, полагаю) другом демона-Сатпена, поэтому многое знал не понаслышке. А уехав учиться в Гарвард, Квентин пересказывает услышанную и отчасти пережитую историю своему соседу по комнате — Шриву.
Сокращённая фабула: однажды в Джефферсоне появляется Томас Сатпен, получает землю, обустраивает дом, сводит знакомство с местным обществом, приводит в новый дом жену, которая рожает ему двоих детей — Генри и Джудит, а присматривает за ними дочь Сатпена от рабыни. Генри вырастает, уезжает учиться и как-то на каникулах привозит домой нового друга — Чарльза Бона. Все уверены, что он женится на Джудит, но спустя несколько месяцев Сатпен говорит сыну, что никогда не допустит этого брака. Генри отрекается от семьи и уезжает с Чарльзом; через четыре года они возвращаются в поместье Сатпенов, но, не доезжая до него, Генри убивает Бона. Генри скрывается. Вернувшись с войны, его отец находит свои земли в запустении и берётся за восстановление. Также он хочет восстановить род Сатпенов, но его сын скрывается под чужим именем, дочь уже вряд ли выйдет замуж, а жена давно умерла, поэтому Сатпен делает её сестре — Розе Колдфилд — два предложения: приличное и непристойное; после второго Роза с негодованием покидает дом и до конца жизни питает к Сатпену жгучую ненависть. Он же, не растерявшись, занимается продлением рода с внучкой своего слуги, пока тот не убивает его ржавой косой. Жизнь продолжается, но для оставшихся в живых сводится к расхлёбыванию каши, которую Сатпен заварил поступками, совершёнными до появления в Джефферсоне.

Из пересказа может быть не очевидно, что вся соль истории — в кровных узах. Собственная кровь стоѝт для Сатпена на первом месте, но если она не отвечает его высочайшим требованиям, он легко отвернётся от неё и отправится на поиски лучшего. При этом он почему-то следует принципу, будто кровь, происхождение и прошлое не имеют никакого значения, и желанного величия можно добиться своими силами и способностями; Сатпен уже сам по себе — идеальная почва для конфликта. То же преклонение перед собственной кровью — а также перед родом и семьёй, чего не хватало Сатпену, раз и навсегда оставшемуся одиночкой, — унаследовали и его потомки, из-за чего им пришлось немало пострадать (за себя, за мать и за того парня). Между собой «наследники» будут конфликтовать из-за осквернения крови, внутриличностные конфликты некоторых из них разыграются из-за ценности той или иной крови. В каком-то смысле, семья погибнет из-за кровной гордости, а целый род захиреет и низведётся в «ничто», пойдя против человеческой природы.
Зато из пересказа умеренно начитанному любителю классики будет очевидно, что не все имена в книге совершенно ему не знакомы. Квентин Компсон и его отец и даже вскользь упоминаемый канадец-сосед уже были героями Фолкнера в книге, по которой его обычно и вспоминают: семья Компсонов пережила собственную драму «семью годами ранее» в «Шуме и ярости». Впрочем, немногие отважатся его прочитать, а тем, кто всё-таки найдёт в себе силы, придётся долго наскребать их для ещё одного романа с такой же нелинейной композицией, с таким же повторением множества одинаковых эпизодов, показанных с различных точек зрения и, следовательно, акцентирующих внимание читателя на различных темах и событиях, — проще говоря, для ещё одного типично «фолкнеровского лабиринта» мыслей и чувств. Книга другая, но автор тот же. С другой стороны, у «Авессалома» есть весомое преимущество — его рассказчики (пока) находятся в здравом уме; возможно, по этой причине «Авессалом» оказался для меня проще, чем некогда «Шум и ярость», а может быть, дело в количестве прочитанных за это время книг, прибавивших опыта и сноровки в обращении с неудобоваримыми текстами. Но, в целом, лёгкой прогулки ни от одного из этих романов ожидать не стоит.

Мне кажется, композиция и этого крито-фолкнеровского лабиринта (с чудовищем-Сатпеном на перекрёстке всех путей) обусловлена особенностями характеров персонажей. В нём тоже все рассказчики — ненадёжные, потому что очевидцы не знают всего, а не-очевидцы, хотя, казалось бы, и раскрывают все тайны, в конце концов просто излагают собственные домыслы, и об этом нельзя забывать.
Перед глазами всё стоит видение: вот Уильям сидит за столом и смотрит на конспект фабулы, вздыхает, переставляет события местами, чтобы достигнуть максимальной эффектности действия («не в бровь, а в глаз, и желательно, чтобы с другой стороны кончик меча торчал чуть пониже затылка»), в негодовании сминает листок и бросает на пол. А потом спрашивает у себя: «Листок падает, потому что у него нет иного выбора, так отчего же моим героям поступать иначе?»
И начинает роман с того, что знакомит Квентина с одним из непосредственных участников событий, как бы подчёркивая, что история излагается очевидцем. Однако человеку свойственно заблуждаться, поэтому якобы надёжный источник — Роза Колдфилд, последний оставшийся в живых «корешок», некогда подпитавший древо Сатпенов, — на деле оказывается ослеплён собственной ненавистью.
После знакомства с мисс Розой Квентин обзаводится другим источником, более авторитетным, но менее надёжным: собственный отец пересказывает Квентину историю «демона», услышанную от своих родителей, когда-то близких друзей Сатпенов — ну, насколько это возможно. Тем не менее, рассказы этих троих (к историям бабушки и дедушки отец присовокупил личные наблюдения) в итоге оказались куда полнее рассказов предвзятой мисс Розы. Другое дело, что им тоже не хватало информации, и главные выводы Квентину пришлось делать самостоятельно, когда уже он сам пересказывал жизнь Сатпенов третьему лицу — соседу по комнате Шриву. На месте Фолкнера я бы назвала его Уильямом, вполне ходкое имя среди канадцев (:

В каждой главе автор даёт понять читателю, что тот уже знает всю фабулу, она выдаётся как бы оптом, за раз, но в каждой главе добавляется какая-то деталька, которая меняет или переворачивает с ног на голову восприятие уже известной информации, и каждый раз кажется, что этот — последний. Но потом начинается новая глава, повторение известной информации с новой деталью, новое восприятие — и только мысль «что можно рассказывать в оставшихся главах, если уже всё известно?» — остаётся прежней. Обманчивая мысль. Нелинейное, нехронологичное, однако продуманное развёртывание сюжета делает фабулу известной, целиком понятной и логичной лишь в последней главе — да и то, если принять на веру, что догадки Квентина верны. Если на пятой главе книгу бросить захочется, не надо спешить, не надо печалиться — весь трэш впереди.
Возможно, догадка Квентина об отношениях Джудит, Генри и Чарльза и об отношениях детей с отцом всего лишь отражала его собственную навязчивую идею об инцесте. Но даже если не знаешь содержания «Шума и ярости», подобная догадка всё равно будет вызывать у тебя сомнения и подозрения, хотя именно на её логичности будет выстроена вся фабула, а значит — и вся та история, которую хотел поведать тебе Фолкнер. Чарльз Бон, Джудит и Генри Сатпен образуют что-то вроде сложного любовного треугольника, в котором ни одна из сторон не может существовать без двух других. И в то же время они друг о друге мало думают. В основном, все любят Бона (даже мисс Роза выказала признаки чего-то такого). Можно даже на секунду подумать, что Генри любил Бона только потому, что тот мог жениться на его сестре и лишить её девства, доказав тем самым, что оно было, — и тогда уже третьим лишним был не Бон, а их кровное родство. Но это предположение развеется уже в следующей главе. В любом случае, главным вопросом, на который стоит обратить внимание, будет вопрос, а кого же любил Чарльз Бон?.. Кого он так ждал и чьего признания так жаждал? Почему, так и не дождавшись, всё-таки решил жениться на Джудит?
Для меня это уже не риторические вопросы, а вопросы, ответы на которые я знаю. И я вполне готова довериться Квентину, и именно из-за его одержимости. Рыбак рыбака видит издалека, и только кто-то подобный Квентину мог разглядеть в этой истории её истинную подоплёку. Впрочем, можно доверять не ему, а мисс Розе — из-за мрачного обаяния её ненависти. Когда историю рассказывает Роза Колдфилд, «Авессалом» превращается в тошнотворный роман мистического и болотистого юга со своими демонами и черной магией, роман-детище удушающего, умирающего юга. Но не сразу замечаешь, как этот Юг тебя отравляет и насколько Квентин к последнему году жизни оказывается отравлен Югом.

Помните? Кровь издревле нашёптывает, что для хорошей истории важен и рассказчик, и атмосфера, и последовательность изложения. Это не история об эмоциональных переживаниях героев, не об их приключениях, важна не история, а то, как её рассказывают. Об этом можно догадаться по тому, как часто автор пишет о чём-то, что «так никто и не узнал». И сами рассказчики могли только предполагать, угадывать, воображать, что там было на самом деле. В этом весь феномен Истории — это что-то предполагаемое, угадываемое, воображаемое. Фолкнер рассказывает историю ради истории, а не ради её героев. В этом подлинная магия «Авессалома», а не в удушающей прелести Юга, демоническом обаянии (фаустоподобного) Сатпена, ядовито-надрывной ненависти старой девы или сожалении юноши, которому вся эта история была навязана против воли.

Как же мне нравится Фолкнер! Как же я люблю читать такие истории! Где всё на разрыв - чувства, эмоции, отношения. Сатпен, главный герой, ещё подростком сбежавший из дома и поставивший перед собой цель, к которой шёл всю свою жизнь и для достижения которой не гнушавшийся никакими средствами, на склоне лет обнаруживает, что он так же далеко от цели, как и в юности.

От этой книги невозможно оторваться. Не в том смысле, что очень интересно, хотя и это тоже, а в смысле, что каждое слово имеет значение и проза такой плотности, что не получится читать по диагонали, даже если бы и захотел проскочить что-то. Нить повествования потеряешь сразу. Всё происходящее подается сквозь дымку времени и ты пристально вглядываешься, стараешься разглядеть, что там, и действительно ли это то, что кажется. О событиях полувековой давности рассказывается несколько раз, и с каждым разом открывается какой-то новый слой. Всё прокручивается снова и снова, но открываются какие-то новые детали, которые иногда всё переворачивают с ног на голову. А с тебя при этом как будто кожу сдирают заживо.

Лучше, чем сам Фолкнер, я всё равно не скажу.

Фолкнер - мое безоговорочное открытие 2014 года. Три прочитанных романа, три высших балла и желание прочесть все произведения автора - таков итог моего знакомства с писателем. Удивительно и обидно, что на Лайвлибе у Фолкнера пользуется популярностью только наиболее известный роман "Шум и ярость", в то время как другие произведения имеют довольно ограниченное число читателей. "Авессалом, Авессалом!" на данный момент прочитали всего 56 человек, а ведь этот роман на самом деле не уступает "Шуму и ярости" ни композиционно, ни сюжетно, ни стилистически. Кроме того, сюжетно он как раз связан с самым известным фолкнеровским романом, поскольку в нем изображается Квентин Компсон незадолго до событий, описанных во второй части "Шума и ярости". Это повторное возвращение к Квентину помогает глубже раскрыть его характер, дает возможность лучше понять его мотивы.

Роман имеет довольно сложную композицию: он состоит из нескольких частей, каждая из которых подана как бы под определенным углом и с точки зрения разных персонажей. Каждая последующая часть приоткрывает завесу над интригой, загадкой, заложенной в предыдущей части, но и сама в свою очередь содержит собственную тайну. Чтение подобно либо раскрытию матрешки, либо разворачиванию подарка, упакованного в десяток оберток. Очень "эффектное" чтение, требующее, однако, полного погружения и достаточно времени (каждую часть очень желательно читать целиком, не отрываясь, иначе потом будет очень сложно снова "поймать волну"). Активно используется прием повтора - не только как вынужденный из-за такой композиции, но и усиливающий драматический эффект, нагнетающий, намекающий на трагедию и приближающий её.

А трагедия ощущается с первых страниц книги. Напряжение не оставит ни на миг. Ну и вообще - это же Фолкнер. Мне уже странно представить его книгу без трагедии, без искалеченных судеб, без целого вороха человеческих недостатков и грехов, без намека на инцест и, конечно, без смерти (о, какие у него смерти!), которую каждый получит именно такую, какую заслужил своей жизнью. Вот это "каждому воздастся по делам его", по-моему, довольно отчетливо просматривается в творчестве Фолкнера. В то же время, изображая персонажей довольно несимпатичных, Фолкнер каждого - даже жестокого Сатпена - жалеет, за каждого у него будто сердце кровью обливается, каждому он ищет оправдания, почему они стали такими... Но нет оправдания тому, что они остались такими до конца дней своих. Вообще в плане проникновения в душу человека, извлечения на свет всех его пороков, христианского сострадания и веры в человека Фолкнер очень схож с Достоевским. Одним словом, у Фолкнера просто не было шансов мне не понравиться.

До последнего времени знакомство с Фолкнером ограничивалось "Особняком" прочитанным лет пять назад едва ли не "на слабо". Заранее знала что окажется не моим, как знала и то, что дочитаю закончу, не брошу. Предчувствие не обмануло, ни в первом, ни во втором случае. Читать было мучительно трудно но история и герои вплавились в память глубже и прочнее, чем это подчас бывает с живыми людьми, которых когда-то знала. А стоило вновь услышать о писателе, воспоминания об "Особняке" взметнулись цепью яростных вихрей. И "Авессалом, Авессалом", названный собеседницей в числе любимых, встал на повестку к прочтению с неотвратимостью категорического императива.

Второй поход за Фолкнером дался проще и легче, если у хорошей литературы есть свойство прорастать в читателя, то гениальная делает это на всю возможную глубину. А может быть, как в случае с установленной в операционной системе программой, обновления прописываются в уже созданную директорию. Как бы то ни было, серьёзного отторжения история взлета и падения Томаса Сатпена не вызвала. Равно как и восторга. Ей не нужно, довольно того что угнездится в уме и сердце. Чтобы лет через пять, когда кто-нибудь так же случайно напомнит, отозваться абсолютным узнаванием.

Но то будет позже, а сейчас, пропущенная через восприятие нескольких рассказчиков история о том как в маленький Джефферсон Миссисипи приезжает человек без роду, без племени в сопровождении двух десятков диких негров, чтобы спустя пять лет стать богатейшим плантатором в окрестностях. Такой Хитклифф американской готики, с той разницей что одержим не любовью и местью, но желанием основать династию.

Хотя отчего не любовью, разве то что он чувствует по отношению Сатпеновой сотне не есть любовь? Разве желание мальчишки из белой голытьбы нагнуть под себя этот мир с лакеями в расшитых золотом ливреях, не стремление отомстить? Невероятная харизма жесткость до жестокости, умение обходиться малым самому и принуждать к этому других; преследуя колоссальную цель, разбивать действие на сотни тысячи микрозадач.

В сути история Томаса Сатпена - Терминатор рассказанный средствами тягучей русской классики. Это как? Это толстовская назидательность, бесконечные шизофренические повторы Достоевского, плюс общее впечатление из некрасовской Железной дороги: "и механически, ржавой лопатою, мерзлую землю долбит". То есть ругаешься? Скорее констатирую: история принесшая автору Нобеля, нехороша с точки зрения здравого смысла, и концы с концами в ней не сходятся; и местами отдает жуткой мелодрамой. Так ведь и жизнь не всегда следует здравому смыслу, небезупречна с точки зрения причин и следствий, а местами бывает жутко мелодраматичной.

"Авессалом Авессалом" не стоит рассматривать как житейскую историю. Лучше попробовать увидеть в романе цепь мифологем Тантала и Сизифа, Орфея и Эдипа, Одиссея и Ахилла, Гектора и Андромаху. И это я сейчас не заступаю границ европейской мифологической традиции А есть куда более древняя иудейская ветхозаветная, к которой отсылает название, но с ней очень мало знакома. Хотя суть не в том чтобы огласить весь список, важнее алгоритм. Согласно которому роман следует рассматривать как погружение в глубины коллективного бессознательного чтобы среди множества рефлексий увидеть своё отражение. Понять что наиболее табурованно для тебя и почему. Ужаснуться. Примириться. Продолжить жить более осознанно.

Это два последовательных предложения из романа "Авессалом, Авессалом!", описывающих момент встречи двух женщин на пороге дома. Женщины (Клитемнестра и Роза) просто смотрят друг на друга. Я не стал прятать огромную цитату под спойлер, чтобы все вы оценили то, с чем вам придется столкнуться в романе. В подобном стиле написан ВЕСЬ (я имею ввиду целиком от первой до последней строчки) роман Уильям Фолкнер - Авессалом, Авессалом! . Язык романа - это главное, что мне не понравилось. Я не был готов к такому, весь мой читательский опыт (как оказалось, не слишком богатый) не подготовил меня к чтению Фолкнера (и это только моя проблема).

Я люблю классику, я читал и люблю американскую классику, но Драйзер, Стейнбек, Синклер Льюис пишут простым и понятным мне языком, чтение же Фолкнера - это мучительнейшее и головоломное занятие. Читая Фолкнера, продираешься через бесконечные, плотные заросли предложений на пол-страницы, через кучи пафоса, через лабиринты времен и мест действия. В книге почти нет диалогов, текст стоит стеной, как сибирская тайга. Роман сочится такими фразами как "борода все еще скрывала то, что мог бы выдать его рот", "мое вторжение нарушило цельность четырехугольника открытой двери". Если нужно сказать, что девятнадцатилетний парень выглядит на свой возраст, то Фолкнер делает это так

Что касается сюжета романа, то он прост и может быть легко рассказан в нескольких небольших абзацах. Для тех, кто запутался в словесных дебрях, автор в конце книги приводит "Генеалогию" героев и "Хронологию" событий. В основе страданий героев лежит расовая проблема, которая на юге США всегда была особенна остра. Как ложка дегтя портит бочку меда, так капля крови черномазых (данный эпитет встречается в книге 138 раз - именно так в романе и на Юге США в нетолерантный период истории называли людей, чей цвет кожи представляет различные вариации черного цвета) может испортить весь благородный род южных джентльменов до седьмого колена.

Читать было трудно, но теперь я знаю, что ожидать от Фолкнера.