Bend Sinister

Антиутопия. Хлесткая, едкая... Слишком умная и проницательная, чтобы стать популярной у массового читателя. Слишком злая, чтобы её можно было издавать в советские времена. Очень пугающая во времена нынешние...
По-видимому, это еще один пример литературной полемики Набокова со своими современниками и предшественниками. Здесь остро чувствуются кафкианские мотивы, а сам Падукград напомнил мне улицы города, описанного Майринком в "Големе". Отвечает Набоков и Оруэллу, которого, к слову, совсем не считает каким-то значительным писателем (впрочем, роман Набокова написан и впервые издан за год до появления знаменитой книги "1984"). Но, конечно же, здесь Набоков переосмысляет события только что закончившейся Второй Мировой войны, анализирует природу тоталитарных режимов, и, прежде всего, предсказывает, куда может привести Россию такая вот идеология Среднего человека.
Говорить о сюжете здесь бессмысленно. Он и абсурден, и бесконечно реален. И нет в этом, описанном Набоковым, мире Правителя Падука никакой возможности выжить, не поступившись собственными убеждениями, не предав и не испачкавшись. И это - жуткое, тягостное предостережение гениального писателя не только для людей, живших в 1947 году... К несчастью, оно актуально и спустя почти 70 лет...
Чрезвычайно сильно. Беспощадно. Тревожно...

Здесь - продолжение тем «Истребления тиранов» (1936) и «Приглашения на казнь» (1938).
Антиутопия? Для американского писателя Владимира Набокова периода 1945-46г.г. - да. Откуда знал? Так детально. Ах, да: до него, внука министра юстиции Д. Н. Набокова и сына Депутата Государственной думы и управляющего делами Временного правительства В.Д.Набокова, долетали отголоски еврейских погромов в России, он видел действительный ужас февральской революции, он ещё захватил постреволюционную, уже в кровавом дыму гражданской войны, Россию, предвоенную, уже юдофобствующую и фашиствующую Европу. Антиутопия? Наша былая (ли?) реальность без скидок.
Главное в книге - эта тупая, звериная, оголтелая жестокость "солдат революции". Грабящих, расстреливающих, разгоняющих, глумящихся в своём угарном пиршестве. И гражданская трусость, естественно. Поданные по-набоковски нетрадиционно.
И опять, эпизодически, извечная, порождённая ещё Сириным, нимфетка, продолжающая кочевать из романа в роман и за океаном. И опять жестоко наказанная; нет, не любил их автор: не так прост - здесь всё сложней, хотя и естественней одновременно.
Произведение мрачное и тяжёлое. В особенности, если , как я, зарёкся (начитавшись)сознательно читать о человеческих мерзостях любого рода гражданского насилия. Но это произведение для меня прочесть было необходимо. И Набоков предстал ещё более полно: дооткрыл ещё одну приоткрытую грань своей души, продолжил ранее актуальные для себя темы, не "распух" в сонном американском благополучии.
Книга малочитаемая, почему-то, но - это Его книга.

С тех пор у нас было слишком много homo civis и слишком мало sapiens.

Очень сильно этот роман мне напомнил книгу автора "Приглашение на казнь". И хотя все ходят и говорят "Кафка", Набоков не устает заверять в том, что видеть в нем Кафку, это значит плохо вы читали обоих писателей.

Как и в случае моего «Приглашения на казнь», с которым эта книга имеет очевидное сходство, — автоматическое сравнение «Bend Sinister» с твореньями Кафки или штамповками Оруэлла докажут лишь, что автомат не годится для чтения ни великого немецкого, ни посредственного английского авторов.
(из предисловия автора, которое почему-то как всегда, в конце книги)

Переводчик проделал огромную работу, это заметно, но непонятно, почему он выбрал такое название, если сам автор указал причины выбора названия Bend Sinister:

Выбор этого названия был попыткой создать представление о силуэте, изломанном отражением, об искажении в зеркале бытия, о сбившейся с пути жизни, о зловеще левеющем мире.

Приклеивание к этому роману заезженного ярлыка "антиутопия" (это слово уже словно портовая проститутка, которая норовит приклеиться к какому нибудь матросу за пятак) мне совершенно не нравится. Те, кто называют этот роман антиутопией пребывают в вымышленном своем мирке или в садах возле усадьбы Клода Моне в г. Живерни, и напрочь оторваны от реальности.. Кстати именно сегодняшней, хотя роман был опубликована в 1947м году.

Нет сомнения, в стекле различимы кое-какие отражения, непосредственно созданные идиотическими и жалкими режимами, которые всем нам известны и которые лезли мне под ноги во всю мою жизнь: мирами терзательств и тирании, фашистов и большевиков, мыслителей-обывателей и бабуинов в ботфортах. Нет также сомнений и в том, что без этих мерзостных моделей я не смог бы нашпиговать эту фантазию кусками ленинских речей, ломтями советской конституции и комками нацистской лжерасторопности.

Что же касается сюжета, то в аннотации уже все написано.. Молодое полицейское государство и в лице его главный диктатор Падук - против известного в мире профессора философии Адама Круга, бывшего одноклассника Падука. Окружающее научное общество пытается вовлечь Круга , заставив подписать, признать, присягнуть.

Человек, никогда не принадлежавший к масонской ложе или к землячеству, клубу, союзу и тому подобному, —
это опасный и ненормальный человек.

Профессор гордо отказывается, и вообще считает себя неприкасаемым, несколько раз заявляя "Я не оборим", чем раздражает, забывая при том, что на нем отвественность лежит за восьмилетнего сына (жену он недавно потерял). Ему говорят - уезжайте, нет - он необорим. Сначала арестовывают одних его друзей, потом других.

— Твой единственный друг — Государство.

Хотя система удержания человека в заложниках так же стара, как самая старая из войн, в ней возникает свежая нота, когда тираническое государство ведет войну со своими подданными и может держать в заложниках любого из собственных граждан без ограничений со стороны закона.
(из предисловия автора)

Чтение этого романа - это труд. Два списка сносок, французский, немецкий, русский в транслите. Глава, где исследовательский разбор Гамлета Кругом и его другом Эмбером наверно самая сложная часть, при том, что не наблюдается связь с сюжетом, но это моя неискушенность наверное. Ну про язык Набокова и так все знают, но тут переводчик постарался. Хотя для последнего слова-каламбура в романе - mothing, он не нашел подходящего русского варианта.

Финал страшный, хотя и ожидаемый. Впрочем, у Набокова насчет финала другое мнение.

Для всех, кто увидел в этом романе "чудовищный облик фашизма", "жестокость и боль", "гнет дистопичного государства" у меня плохая новость - вы смотрели не в ту сторону. Вы будто рассматривали фотографии открытого космоса в черно-белом, или слушали Листа в моно. Поставить этот роман рядом с дистопической классикой вроде "1984" Оруэлла или "О дивным новым миром" Хаксли было бы кощунством. Не поймите неправильно, я искренне люблю дистопические сюжеты, до сих пор с благоговением вспоминаю "Рассказ служанки" Этвуд, но роман Набокова совершенно не об этом.

Он сам писал, что главными темами романа являются "биение любящего сердца Круга, муку напряженной нежности, терзающую его", и был совершенно прав. Любовь Адама к Ольге проходит осью (os) через произведение, отражаясь кляксами, лужами в невероятном страхе потерять Давида. Усталость и страх - гремучая смесь для человека, поэтому потеря мальчика оборачивается чудовищной трагедией. Но тем не менее!

Тем не менее, мне сложно подобрать слова, разговаривая о Набокове, и каждый раз, когда я погружаюсь в набоковщину, (цветущую в романе пионами и чертополохом) я лишь натыкаюсь на собственное косноязычие, столь яркое и нестерпимо логичное; ведь как можно тягаться с гигантом жонглирующим четырьмя языками и тысячью неологизмов, причем расправляясь с ними столь естественно, будто он лишь спустился испить чаю, а левая рука сама вычерчивает геральдику.

Отдельное слово оставлю 14 главе, которая вышибла из меня все сомнения относительно этого произведения. Игривая философия и ностальгические этюды, где Ольга морфирует в Веру, а Давид - в Дмитрия, и обратно столь великое множество раз, что набоковская карусель разгоняется для немыслимых до сих пор (в моем понимании) поворотов. И в этих вращеньях в Круге проступают черты Лужина, намеки Гумберта, и даже капельки Цинцинната.

Единственной собственной ошибкой вижу выбор этого произведения мною для 30дневного челленджа, ибо нет муки слаще перечитывать абзацы и целые главы, или же выхватывать наугад строки, продолжая путешествия в глубины набоковской прозы.

5/5, где же эта книга была раньше.

Прочитана в рамках #30dayreadingchallenge (2/30)

Одна из лучших и, пожалуй, самых нестандартных антиутопий. В государстве Падук царит строй, напоминающий сплав фашизма и коммунизма: так называемые “эквилисты” ратуют за уравнение всех людей, причём не столько материальное, сколько интеллектуальное и духовное. Всемирно известному профессору философии Адаму Кругу воцарение “Партии Среднего Человека” не сулит ничего хорошего. Во-первых, новоявленный глава государства - его бывший одноклассник, которого маленький Круг обзывал Жабой и нещадно третировал. Во-вторых, партия хочет от Круга публичной поддержки и заявлений, что за эквилистами будущее, а смена власти пошла стране исключительно на пользу. Круг, естественно, так не считает, и вообще лезть в политику не имеет никакого желания: он недавно похоронил жену и теперь должен в одиночку растить маленького сына. Только вот политика бесцеремонно лезет к нему: пытаясь отыскать рычаг давления на строптивого философа, эквилисты начинают арестовывать его друзей и близких.
Набоков в предисловии весьма пренебрежительно отзывается об Оруэлле, и хотя подобный снобизм заставляет неодобрительно хмыкнуть, надо отдать нашему соотечественнику должное: в плане стиля его роман оставляет “1984” далеко позади. Набоков в очередной раз демонстрирует фантастический уровень владения словом, когда почти каждое предложение - маленькая поэма, когда самые простые действия и самые обыденные вещи описываются так, что кажутся таинством, ритуалом, волшебством.
Но главное здесь - совсем не ужасы шаржированного государственного строя, который Набоков обрисовывает грубыми штрихами, с безжалостным гротескным юмором. “Под знаком незаконнорожденных” - это изящная и пронзительная история о любви, потерях и смерти, где последняя сравнима с завершением романа, разрешением музыкальной темы, прозрением персонажа повести, которому лишь после конца открывается огромный мир за пределами книжных страниц.

Что можно сказать после авторского послесловия

?
Набоков пишет ради собственного удовольствия. Ради собственного удовольствия его и читать надо. Или не читать. Догнать все спрятанные ходы его литературной игры я не в состоянии, но сам процесс разгадывания - интереснейшее занятие.
Этот роман стал настоящим открытием для меня. Во-первых, совершенно новое название. Просто загадка - как он сумел затеряться в библиографии. Во-вторых, по жанру это всё-таки антиутопия. Несмотря на игры, слои, слова, кинопроекции и авторские вольности при вмешательстве в текст. В-третьих, пусть и второстепенная по признанию Набокова, тема жизни в полицейском государстве сейчас актуальна и интересна.
До того, как прочитала замечания автора к собственному роману, "пришла на пикничок" с заметкой - немного кичливое и в чем-то наивное повествование о тоталитарном режиме; где основной акцент ставится на игру слов в ущерб состраданию. После авторских слов, стало понятно, что это не наивность, а действительное равнодушие к политической системе и положению человека в ней. Слегка коробит, но в конце концов, Набоков не виноват, что я решила читать в романе то, что болит у меня. У него болит другое и пишет он именно об этом - об отце и сыне. После комментариев сюжет видится совсем по-иному.
Всё перевешивает любовь Набокова к литературной игре, к расстановке "фигур" по текстовому полотну, к бесконечным цитатам, аллюзиям, сноскам, перефразам. Голова взрывается от количества загадок. И мне очень это нравится. Пусть даже я чувствую себя Балагановым, над ухом которого Паниковский цедит: "Пилите, Шура, пилите!"

Сам Набоков сказал, что в книге он хотел показать любовь отца к сыну... Ну показал, так показал. Вся книга, как муторный сон ведущий к страшному финалу. Как можно было придумать такой финал? Скорей всего финал был придуман самым первым, а все остальное было придумано потом. Как литературный эксперимент - браво, маэстро. Как книга для чтения - фу, какая гадость. И еще не понравился этот новомодный прием расщепления текста на какую-то шизофазию, хотя любителям Винклера. Елинек и прочим филологам должно понравиться. А по мне так
на троечку

Сразу хочу выразить благодарность переводчику. Титанический труд, на мой взгляд, переводить лингвистические выверты Набокова. "Левая часть луны затенилась так сильно, что стала почти невидима в затоне прозрачного, но темного эфира, через который она, казалось, поспешно плыла, – иллюзия, созданная несколькими шиншилловыми облачками, подъезжавшими к луне; а правую ее сторону – чуть ноздреватую, но хорошо напудренную выпуклость или же щечку – живо освещало искусственное на вид сияние незримого солнца." Через текст иногда пробраться очень тяжело, но оторваться еще тяжелее.
Набоков создает воображаемую страну, этакий микс фашистской Германии и Советского союза. Вождь, прячущийся за стенами и армией приспешников, огромный бюрократический аппарат, философия усреднения, и повсеместный, вездесущий абсурд.
На этом фоне автор изображает всемирно известного философа Адама Круга, тяжело переживающего утрату жены Ольги и пытающегося сохранить достоинство в диалоге с властью. И практически весь роман ему это удается.
При чтении постоянно чувствуется незримое присутствие автора. Его появление и вмешательство в конце романа не то чтобы ожидаемо, но не выглядит чем-то иррациональным. Похоже на отличный кукольный спектакль. Ты с интересом следишь за действиями кукол, но все время помнишь о кукловоде.
Судя по предисловию, публикация романа осталась практически незамеченной в США. Меня это ни сколько не удивляет. "Под знаком незаконнорожденных" это скорее десерт для лингвистов, чем основное блюдо для массового читателя. Я уверен, что очень многих отсылок и тонких моментов вообще не заметил и не понял, в силу своей тёмности.

Развитие сюжета идет как бы в двух плоскостях, рассказывая о судьбе Адама Круга.
Уважаемый человек, профессор университета, счастливый семьянин, для которого жизнь рушится в одночасье.
Умирает жена, на руках остается восьмилетний сын. Все разбивается вдребезги. И он уже не в том возрасте, чтобы перестроить собственный мир, распавшийся, когда она умерла.

Рядом рушится другой мир. Он временами воспринимается не как реальность, а как безумие, таящееся в уголках сознания. Автор добавляет толику абсурда: эпизод с проверкой пропусков на мосту; полусапоги с приделанными к ним коньками как обувь для официального приема; подземный ход, по которому герой попадает из одного района города в другой.
Как мне кажется, все для того, чтобы усилить эффект от происходящего, чтобы показать, насколько все на грани зловещего гротеска, а ведь это действительность и от понимания этого еще ужаснее.

Герой живет в некоем абстрактном государстве, рассказывать о его «прелестях» нет нужны, достаточно лишь вспомнить черты сталинского и гитлеровского режимов.
Во главе диктатор, одноклассник Круга. Вот здесь у Набокова замечательное понимание прошлого. Оно не вернулось, нет - прошлое догнало Адама. …только мудрый способен создать прошлое.
Все вокруг Адама как кошмарный сон, быстро множатся жертвы этого кошмара и надо бы проснуться…
Надо бы… если бы это был сон…