Приговор

Опера-нагаута в семи актах
Либретто: Отохико Кага

Действующие лица:
Кусумото — заключенный-смертник с христианским уклоном
Коно — заключенный-смертник с марксистским уклоном
Катакири — заключенный-смертник с буддийским уклоном
Какиути — заключенный-смертник с подрывным уклоном
Фунамото — заключенный-смертник по кличке "Говнюк"
Боку — заключенный с расстройством пищевого поведения
Андо — заключенный-смертник без тормозов
Тикаки — молодой психиатр
Эцуко Тамаоки — студентка психиатрического отделения
Прочие заключенные, надзиратели, врачи, санитары, директор тюрьмы.

Увертюра

ХОР:
Человечество
Придумало систему,
Чтобы устранить
Несправедливость, только
Что-то пошло не так, и
Система ока-
залась несправедливой

Система сделала смерть предсказуемой,
Система сделала смерть ожидаемой,
Система выдала смерти расписание.
Система породила кучу народа:
Кого-то затянуло внутрь механизма.
Кого-то зацепило по касательной
(По крови, по дружбе).
Кто-то пристроился создавать видимость,
Что система работает не вхолостую.
И эта колоссальная махина
Вращается с такой невозможно медленной скоростью,
Что три дня в ней тянутся
Как шестнадцать лет.

ЗАНАВЕС ОТКРЫВАЕТСЯ
Акт 1

ХОР:
Такэо Кусумото
Вот уже шестнадцать лет
Ждет смертной казни

АРИОЗО ЧИТАТЕЛЯ-МИЗАНТРОПА
Когда мизантроп начинает читать достоевщину,
Он сразу думает: почему мне должно быть кого-то жалко
из всего этого сонма заключенных —
убийц, насильников и психопатов,
Считающих свою жизнь дороже
И ценнее жизней тех, кого они убивали —
Детей, женщин, мужчин, родни и знакомых.
Зачем мне выслушивать их рассуждения?
Они маринуются в неопределенности,
Прислушиваясь к призрачным шагам палачей,
Дожидаясь предупреждения, которого не было у их жертв,
Утопая в соплях и прочих выделениях.

Акт 2

ХОР:
Новый психиатр
В тюремной медсанчасти —
Доктор Тикаки

АРИЯ ПСИХИАТРА
Один шестнадцать лет ждал исполнения приговора
А женщины — слабые создания
Один перестал чувствовать опору под ногами
А женщины — слабые создания
Один прицельно блюет со злости
А женщины — слабые создания
Один сбросил четверых с обрыва
А женщины — слабые создания
Один сам сбросился с обрыва
А женщины — слабые создания
Один подорвал бомбу на рельсах
А женщины — слабые создания
Один зарубил старика топором
А женщины — слабые создания
Один возбудился, представив себе труп мужика,
А женщины — слабые создания

Акт 3, инструментальный

СЕРЕНАДА КУСУМОТО
Первые главы
"Преступл. и наказан.",
Бабы и сиськи.

Акт 4

ХОР:
Новый день в тюрьме.
Все рассуждают, шумят
И чего-то ждут.

ДИВЕРТИСМЕНТ В ТЮРЕМНОМ ДВОРИКЕ
А вот вы христиане, а в чем смысл?
А вот вы изготавливаете парфюмерию, а в чем смысл?
А вот я живу в многоквартирном доме, а в чем смысл?
А у него язва желудка, а в чем смысл?
А они митингуют в защиту смертника, а в чем смысл?
А вот я с нетерпением жду казни, а в чем смысл?
А один рисовал космические корабли, а в чем смысл?
А целых двое завещали свое тело науке, а в чем смысл?
Два раза в месяц разрешают смотреть телевизор, а в чем смысл?
И вообще нормального человека трудно найти, а в чем смысл?

ИНТЕРМЕЦЦО
Кусумото: Я прочитал Библию за пять дней.
Коно: А я "Капитал" Маркса — за четыре!
Познер: да вы, клопы, наверное, мангу читали!
небольшой переполох на сцене, Познера уводят

Акт 5

ХОР:
Сюсаку Эндо,
Кавабата и Дадзай,
Сосэки, Кафка,
Достоевский и Оэ,
Камю, Акутагава,
Бальзак, Готье и Гюго

ОРАТОРИЯ ЛИТЕРАТУРОВЕДЧЕСКОГО АНАЛИЗА И ПСИХОАНАЛИЗА
Литанализ: Сквозное рассуждение об этичности смертной казни.
Психоанализ: Ганзеровский синдром!
Литанализ: Сложные композиционно-нарративные приемы.
Психоанализ: Мания величия!
Литанализ: Постоянное смещение фокуса на разных героев.
Психоанализ: Мания преследования!
Литанализ: Роль христианских образов и библейских цитат в сюжетном построении.
Психоанализ: Тюремный психоз!
Литанализ: Смена парадигм в послевоенной Японии и историко-культурный контекст произведения.
Психоанализ: Шизофрения!
Литанализ: Литературные заимствования в романе и его влияние на японских авторов последующих эпох.
Психоанализ: Синдром бредоподобных фантазий Бирнбаума!
Хором: Не являются препятствием для приведения приговора в исполнение.

Акт 6, инструментальный

ХОР:
Хороши цветы
И ветви криптомерий
Когда принесли
Письмо одной девушки
Что полюбила его —
Даже психопат
Если его пожалеть
Начинает таять.

Акт 7

ХОР:
Уборка, стирка.
Приглашение на казнь.
Три письма маме.

ХОРАЛ О СПОСОБАХ ПЕРЕСТАТЬ БЫТЬ ЧЕЛОВЕКОМ
Можно протереть дыру в животе
Можно покусать докторов
Можно броситься под автобус
Можно выхватить острую бритву
Можно залезть в петлю даже сидя
А можно просто перестать.

ЗАНАВЕС

На бис:
КАВАТИНА КАКИУТИ
От мужика, по-пелевински одержимого числами,
Прочь уехала баба на ночной электричке,
А он так на нее взъелся, что пустил поезд с откоса.
Очень душевно и по-японски.

С автором уже знаком по Столице в огне. В принципе там получилась этакая "Война и мир" с учётом японских реалий. Думал, что следующей будет "Такаяма Укон", но получилось, что "Приговор". В общем-то надолго откладывать тоже не стоит.

По сюжету проходит не очень много времени между начальной и конечной сценой. Есть, конечно, флешбэки и предыстория героя в воспоминаниях, общении, переписке. Главный герой Такэо Кусумото ждёт исполнения приговора уже много лет. Описывается место заключения, обитатели, администрация, доктора, быт, философские разговоры. Сразу стоит приготовиться к множеству философствований, сумасшествий и прочего. Местами это может раздражать и казаться скучным. но это заключённые, собственно они смертную казнь заслужили, совершив ужасные вещи, в том числе и главный герой. Главный герой совершил убийство, сопряжённое с хищением группой лиц по предварительному сговору. Раскрыты и детали его детства.

В Приговоре увидел влияние Достоевского. Разглядел моменты четырёх его книг: "Записки из мёртвого дома", "Идиот", "Преступление и наказание", "Братья Карамазовы". С первым роднит сюжет, где описывается место заключения, хотя по сравнению с Записками условия гораздо лучше. Также герой тут хоть и не дворянин, но единственный смертник с высшим образованием, что подчёркивает его статус.

С "Идиотом" роднит попытка раскрыть момент близости смерти и ощущений, выраженный в монологе князя Мышкина. Если Фёдор Михайлович это почувствовал во время имитации смертной казни за участие в экстремистском сообществе  кружке Петрашевцев, то Кага Отохико, как понимаю был психиатром и работал в пенитенциарной системе. Собственно он скрывался за одним из героев - психиатром Тикаки. Здесь раскрытие этих чувств растянулось по времени.

С "Преступлением и наказанием" здесь роднило обилие Раскольниковых, впавших в сумасшествие после совершённого. Да и обстоятельства убийство очень роднят биржевого маклера со старухой-процентщицей, хотя тут Такэо выглядел большим злодеем нежели Родион Романович. Опять же и маклер не казался таким злом в этой системе. Но опять же время и обстоятельства отличаются.

А вот с "Братьями Карамазовыми" роднит история рассказанная Иваном Карамазовым "Великий инквизитор", где Инквизитор страдает от того, что должен казнить Христа во имя спасения остальных. Сложно героя даже при его раскаянии совсем соотнести с Иисусом, но всё же "зоновский" он определённо лучше свободного. Там он обретает Христа, хотя и в своеобразной манере по-современному. Страдающим инквизитором стал психиатр Тикаки, хотя подспудно там намекается и на страдание других "вертухаев". Видимо, автор этим закладывает идею греха, который на себе несут за убийство палачи во имя спасения других людей.

В Тауэре за стеклом можно увидеть надписи, высеченные арестантами, находившимися в его камерах в разные столетия. Раньше стекла не было, и их тайком от смотрителя можно было потрогать пальцами. Есть что-то асинхронное в том, что эти надписи сохранили реальные следы чьего-то ножа и взгляда, стали знаками чьего-то усилия жить, совершенного во времени. Есть что-то синхронистичное в том, что людей и событий нет, а надпись все еще есть, и она по-прежнему хранит частицу тех, кто ушел и кого больше нет среди живых, и так же стремится донести что-то сверх букв и слов. На меня такие артефакты всегда производят какое-то странное волнующее впечатление, как если бы я прикоснулась к тому, чего не должна ни видеть, ни знать. Ну, наверное, культурный артефакт на то и артефакт, чтобы не имея возможности быть как-то использованным по назначению, становиться символом самого себя. Но иногда это наводит на такие же странные и, наверное, ненужные мысли: а что же делает в медленно тающие дни и часы тот, кому скоро предстоит быть вычеркнутым из жизни, ведь ничего уже в его оставшейся жизни ничего не значит? Чем и почему занимает свое сознание? Как ему удается придумывать себе смыслы? О чем он думает, какие итоги подводит, хочет ли оставить по себе какой-то след? Или пока ты жив, у тебя всё впереди?

Прочитав не так давно «Камеру» Д. Гришема, я неожиданно для самой себя взялась за «Приговор» Отохико Кага. Все-таки странными путями мы приходим к некоторым книгам! Никогда не думала, что подобная проблематика может меня заинтересовать, но вот – случилось. «Камера» стала своеобразным мостом между моими незаданными вопросами и чужими не мне адресованными ответами. А в «Приговоре» мне действительно было любопытно, что думает бывший тюремный психиатр Отохико Кага на эту тему и как он об этом расскажет.

Чтение – это всегда смесь читательских мыслей, чувств и желаний с авторскими, иногда получается ласковое смузи, иногда – терпкое вино с его порывом «to drink champagne and dance on the table», а иногда - горькое лекарство. Но в этот раз мои мысли и чувства не очень смешивались с мыслями и чувствами автора: все-таки разница ментальностей играет свою роль, как ни верь в универсальность проблемы жизни и смерти, преступления и наказания. Тем не менее синтез японской созерцательной упорядоченности и европейских экзистенциальных схоластик дал своеобразный эффект, и я почувствовала иную сторону вины и прощения, представила себе другие возможные контексты выражения «лишить жизни», «жить в предчувствии смерти». Предсмертные хокку приговоренных к повешению тоже стали восприниматься иначе, чем раньше: не просто как надрывно философствующая эстетика, а как попытки человека, стоящего на грани, выразить нечто ускользающе единичное, такое редкое по психологическому содержанию переживание, которому мало кто найдет аналог.

Только что
Пришел твой черед –
Мне сообщили.
Заклубились в квадратике неба
Косматые черные тучи.

Книга хорошо построена и производит впечатление постоянно поворачивающейся и обновляющейся многофигурной композиции (одних только персонажей на букву «Т» около десятка: Такэо, Танигути, Тикаки, Таки, Томобэ, Таянаги, Тамэдзиро, Тёсукэ, Тайёку, Титибу… - можно легко запутаться!). В ней есть и изложение драматических событий, протекающих в прошлом и настоящем времени, и автобиографические заметки главного героя Такэо Кусумото в форме рассуждений о зле, и его переписка со студенткой психологического факультета Эцуко, и рефлексия его внутренних переживаний. Все это перемежается эпизодами пересекающихся с его жизнью жизней других персонажей и фактов «закрытой» тюремной повседневности без ее романтизации. Такая стилистика избавляет текст от монотонной палитры и придает смысловые оттенки, делающие его не просто описательным или нравоучительным (хотя диалогов о вере, самонаставлений и обсуждений Библии там хватает), а именно повествовательным: приговоренный к смерти Такэо и тюремный психиатр Татаки, составляющие диалогическую ось книги, на фоне убогой тюремной повседневности рассуждают о религии и спасении, о происхождении зла, о смысле жизни, о глубинных человеческих чувствах, о подсознании, о любви.

Сосредоточенность на мелочах, простые радости жизни, движения от отчаяния к надежде, многословные комментарии к цитатам из Библии, попытки героев понять что-то большее, чем то, что свершилось в жизни – все это побуждает к тому, чтобы приобщиться к внутреннему миру приговоренного к смерти Такэо, сначала кажущегося совершенно чуждым, а потом – понятным и достойным сочувствия. Совершенное героем преступление, его мотивы, юношеские желания и токсичное семейное прошлое за 16 лет ожидания казни распадаются на автономные смысловые пиксели, и невольно начинаешь думать, что время оказалось способным изменить его в лучшую сторону (и стало быть, тюрьма способна кого-то исправить? – или так выглядит смирение?). Но стал бы он таким, каким мы застаем его в конце книги, если бы он остался безнаказанным или вовсе не совершал этого преступления? Действительно ли у социальной изоляции такая мощь воздействия на человеческую психику?

В чем-то книга мне показалась абсолютно наивной (в «медицинской» части, в описании «революционных» диспутов, в переписке со студенткой), в чем-то – идеализированной (особенно в части происходящих с героем изменений), в чем-то - избыточно детализированной и натуралистичной, напоминая кукольный дом в продольном разрезе (описания тюремного распорядка дня, еды, праздников и будней, посещений, бесед с патером, вещей, птиц за окном, крыс в камере, процедуры казни и ситуации после нее), но в чем-то – удивительно философичной. Понимаешь, что когда у жизни виден не гипотетический, а совершенно определенный горизонт, она сжимается практически до поддержки собственной аутентичности, рождая трансформации как патологического, так и развивающего характера. Мне показалось, что автору удалось взять высокую ноту в тюремном жанре.

Холодный пот прошибает перед рассветом, тогда, когда еще не понимаешь, на этой стороне ты или уже на той. Резко вскакиваешь с лежанки и ощупываешь стены – нет, вот же они.

На ощупь они шершавые, холодные, как кожа мертвеца, с трещинами, словно раны на теле, а облупившаяся краска, как остатки условно нормальной жизни. Пока переводишь дыхание, вокруг четыре стены – ты жив, значит за тобой еще не пришли. Они безмолвные свидетели твоего медленного падения в бездну после приговора. Каждый вечер, как последний, каждое утро как подарок.
Медленно обводишь взглядом маленькое пространство, вдыхаешь холодный воздух через решетку крошечного окна. Кто здесь жив? Только маленькая птичка надеется, что ее мертворожденные яйца станут птенчиками – увы, птаха, здесь все предрешено, впереди только темнота. Здесь - нулевая зона. Место живых мертвецов.

Вот и завтрак. Ограниченное количество калорий, чтоб поддерживать существование. И даже некое подобие радости, если попадется несколько кусочков картофеля в овощном супе. Распорядок довольно прост – две проверки, прогулка и тюремные слухи. Все-таки даже здесь странное, но некое подобие жизни.
За этими стенами нет членов общества, за этими стенами только те, которые должны искупить свою вину – судом, страхом, смертью. За этими стенами даже работники становятся черствее, смиреннее и равнодушнее. Но даже монстры, сидящие за решеткой, все разные, у каждого своя судьба и своя дорога, которая привела его в эту нулевую точку невозврата. Кто-то не понимает, что он сделал не так, кто-то находит утешение в работе, кто-то медленно сходит с ума – но все хотят определенности, все чего-то хотят. Даже ад уже не страшен – он у каждого в голове.
По коридорам между камерами очень гулкий пол. Сразу слышно, когда за тобой идут. Или за кем-то, кто рядом. Ожидание – самое страшное наказание, поэтому даже у монстров сдает психика. Только если ты психически стабилен, ты сможешь всецело прочувствовать неотвратимость наказания, всю глубину страшного поступка, который послужил ступенькой на эшафот. Но на самом деле никому уже это не важно - есть система, которая работает. Большинство японцев поддерживает осуществление высшей меры наказания, так что все работает как часы. Для работников и начальства тюрьмы – система не должна давать сбой. Ведь лишние проблемы никому не нужны, согласны?
В медсанчасти полной людей. Там еще теплится жизнь. Круговорот больных и здоровых, симулянтов и действительно страждущих. Местный психолог – доктор Тикаки, долго здесь не продержится, это уж точно. Слишком правильный. Он заинтересованно наблюдает и пытается решить задачку, которая не имеет решения сама по себе. Все здесь сходят с ума, без исключения, человеческая психика намеренно пытается избавиться от тяжелого груза страха и безысходности. Тюрьма – место для убийства человеческого, но в редких случаях – поразительного искупления, отдельно взятого цветка в темной камере смертников, инородного по своей сути.
Такэо Кусумото, он здесь довольно давно. Не пытается себя оправдать, нет, тяжесть его преступления неоспорима. Шестнадцать долгих лет он ждет своей участи, перенося свои мысли на бумагу, чтоб не сойти с ума.

Кто же их не читал. Символизм, трагичность и поразительная судьба. Трудно представить насколько можно так работать над собой, чтоб пройти реальное перерождение, чтоб понести наказание за того, другого, который так не похож на сегодняшнего Косумото. А, может быть, без того, не было бы и этого человека – глубоко верующего и понимающего, влюбленного, принимающего свою вину. А стоит ли приводить приговор в исполнение? Извечный спорный вопрос жизни за жизнь, в чем смысл сурового приговора – в слепом его исполнении или искуплении?

Все. Пришли. Что вы будете делать, если завтра конец? Плакать, смеяться, биться головой о стену? Долгие годы ожидания, можно уж было бы привыкнуть, но все равно смерть пришла неожиданно. Зачем только выдали часы? Неумолимый отсчет минут, которых уже не вернуть, жизни, которую уже не прожить, ошибок, которых уже не исправить. Мама, ты была рядом, когда я пришел в этот мир, ты была со мной рядом, когда я из него ухожу. Не плачь, ничего уже не исправить.

Башаков

Что вы представляете, когда речь заходит про японскую литературу? Того Мураками , ну которого все знают? Или, может, вы помоложе и поострее, и думаете о совсем другом Мураками ? Обманываетесь японскими корнями и вспоминаете весьма британского Исигуро ? Конечно, наверняка знаете еще про хокку и танка, но скорее как форму - и вряд ли сразу воспроизведете что-то из классики.

Когда меня в 16 спрашивали, зачем мне японская литература, я мечтательно протягивала томик с Записками у изголовья . Когда тот же вопрос задавали в 18 - то давала в ответ Стон горы . Потом прошли годы, я бросила учебу, поменяла отрасль, откровенно забила на японскую литературу... Но потом мне выпал в игре "Приговор", и я сразу все вспомнила.

Я вспомнила, как я ночами писала курсовую на первом курсе по Кавабата . Я вспомнила, как крутило живот от Мисима . Я вспомнила, как мы писали кандзи за запотевшем стекле автобуса, пытаясь все выучить. Я вспомнила, как меня разрывало от "Волны" Fleur в Токио

Японская литература для меня была как все отношения, в которые я тогда ввязывалась: вдохновляющая, заставляющая гореть, но увы, тянущая из меня все соки, медленно меня убивавшая... И когда я уходила из университета, я оставила эту любовь позади.

Но как часто бывает, о безумной страсти прошлого хорошо ностальгировать. И вот я в обострении своего тревожно-депрессивного расстройства открываю "Приговор", и душа моя снова очищается от всего лишнего. Японская литература, как и в целом японская культура, научила меня не бояться пустоты и не пытаться ее заполнить. Я опять чиста и пуста, а в таком состоянии очень весело заглядывать в чужую пустоту. Это ведь только кажется, что пустота - она одинаковая, а на самом деле она может быть антагонистичной - как, к примеру, у Такэо и Эцуко.

Такэо - осужденный на смертную казнь - осознанно опустошает себя, потому что после приговора предпочел считать себя уже умершим, просто случайно задержавшимся в этой тюрьме. Эцуко пытается заполнить свою пустоту эмоциями и мужчинами, что хоть и нормально для ее возраста, все равно пугает: не все так страдают от пустоты, чтобы заполнять ее общением с преступником. Ее пустота - это одновременно и контраст с Такэо на момент книги, и примерно то же самое, что толкает его на преступление 16 лет назад. Что из этого разрушительнее?..

Как и любая книга такого уровня, конечно, она не фокусируется на двух героях; тюрьма раскрывается для нас во множестве отдельных историй. Тут и доктора, пытающиеся понять, как помочь тем, кто уже на грани смерти - не то из-за болезни, не то из-за приговора:

Тут и мысли, размышления, философские споры заключенных:

— Неужели? Именно в этом и заключается принципиальное различие между нами. Я отказываюсь признавать правомерность судебных процессов, этих фарсов, разыгрываемых буржуазным правительством. А уж смертные приговоры, которые выносят эти сволочи, вообще фикция от начала до конца. Другое дело — революционные суды Линча, которые я вершил лично, и расправа над партийцами во имя искоренения добра — они-то и являются высшим проявлением справедливости.

— Значит, ты против смертной казни?

— Почему же? Я ведь убеждённый сторонник радикальных методов, таких, как убийство. И считаю, что смертная казнь — мера, продиктованная крайней необходимостью, и отказываться от неё нельзя.

— Странно, в этом мы с тобой тоже расходимся. Я убеждённый противник смертной казни, хотя с мыслью о собственной казни готов смириться как с неизбежным. Когда убивают убийцу, это в конечном счёте приводит только к тому, что погибает не один человек, а двое. Получается двойное убийство, ничего более.
<...>
— Не вали всё в одну кучу! — мягко попенял ему Карасава. — Да, смертную казнь в её современном виде я отрицаю, но смертную казнь будущего общества приветствую. И против собственной казни я про тестую только на том основании, что мой смертный приговор вынесен современным обществом.

— Да-а… — ухмыльнулся Такэо, — получается, что мы с тобой мыслим примерно одинаково. Я согласен с необходимостью смертной казни по отношению к лицам определённой категории, но не признаю её как принцип. А сам я по воле случая как раз и вхожу в эту категорию.

— А что это за лица определённой категории? — подозрительно осведомился Карасава. — Тут попахивает привилегированным сословием.

— Напротив, — Такэо опустил голову. — Я имею в виду тех несчастных, для которых смертная казнь — спасение. Если бы мне не вынесли смертный приговор, я бы не узнал самого главного в жизни. То есть я нынешний целиком и полностью — продукт смертного приговора.

И в конце концов, тут отлично показывается то, каким разным предстает человек в разных ситуациях. И хотя смертельная казнь - это всегда грязно, чувство освобождения и очищения возникает несмотря на грязь, о чем говорит и главный герой:

Небезынтересно еще и то, что главный герой ждет казни 16 лет; именно столько, по прикидкам знакомого адвоката, получил бы Такэо за свое преступление здесь и сейчас (в России 21 века). И хотя автор не вкладывает в это тайного смысла, разумеется, не задуматься нельзя: не относимся ли мы легче к преступлениям? Не слишком ли мы снисходительны к убийству? Разве подобные случаи стали бы известными на всю страну?.. Есть о чем задуматься, есть.

Главная мысля была понятна уже после первых двадцати страниц. Никаких изменений за следующие больше чем восемьсот страниц убористого текста она не претерпит, зато будет обрастать повторами, словесной бахромой, толстеть, тучнеть и распухать. Эта увесистая томина может смело использоваться для приведения в исполнение смертных приговоров: при опускании с размаху на голову осуждённого она гарантирует мгновенную смерть от обширной черепно-мозговой травмы, при «принятии внутрь» – затяжное «мама-роди-меня-обратно» со всеми из этого вытекающими. Вас попытаются утопить в пустопорожних разговорах, похоронить в ворохе ни к чему не относящихся подробностей, задушить тоской по хорошей серьёзной литературе о смерти и преображении человека перед лицом неведомого, к которой эта комиксовая поделка имеет такое же отношение, как пингвины к пчеловодству.
Была, правда, сюжетная ветка Кусумото, одного из главных героев, которая, будучи взятой отдельно от прочего сюжетного барахла, ещё смотрелась как что-то настоящее. Но она составляет всего одну шестую романа!

Как источник информации о содержании и казни приговорённых к смерти роман не «выстрелил» вообще. В Интернете ходят статьи о том же самом, но короче, ёмче, с фотоматериалом.

Как источник информации о человеческой психике в патовом состоянии… Придётся зайти издалека. Есть в романе ещё один важный и, разумеется, в доску положительный герой – тюремный психиатр Тикаки (наиболее близкий, как видно, автору персонаж). Так вот, на протяжении всего романа меня не оставлял вопрос – «Доктор, а вы точно доктор?». Одну женщину, убившую своих детей и спрятавшуюся в беспамятстве от своего страшного поступка, Тикаки с помощью гипноза заставляет вспомнить, как всё было (его ж попросили). Женщина на другой же день вешается. Чудо-психиатр снял с неё поставленную ею же «защиту», а обратно надеть даже не подумал! И весь роман он проходит в полной уверенности, что сделал всё правильно. Это, дескать, охрана за ней плохо приглядывала, а он же их предупреждал.
Все диагнозы Тикаки ставит сразу и «на глаз». К чему анализы, длительное наблюдение, собирание инфы о прошлой жизни и окружении больного, тесты там всякие? Доктор Орлиный Глаз всегда видит, что одной стены у сарая нет.
Вдобавок он латентный христианин и уверен, что важнее сохранить душу пациента, даже если придётся убить тело. За любым человеком в любом случае нужно сохранить право выбора. Хочет, например, кто-нибудь в помрачённом сознании с крыши спрыгнуть – пусть сигает: он свободная личность (предполагается, что решение в этом случае будет принимать именно эта свободная личность, а не «трояны» на её «жёстком диске»).
Тикаки – страстный софист. Все рассуждения он сводит к лингвистическим спорам. Норма, например, – понятие несуществующее, потому как текучее, с неопределённым, изменчивым набором характеристик. Следовательно, медицина – бесполезная наука: она ратует не за человека и его индивидуальность, а за абстракцию – норму. Прям представляю врача, который говорит пациенту: «Что, батенька, температура у вас под сорок? Это ничего. У каждого своя норма, знаете ли».
Наконец, он латентный мистик – Тикаки подозревает, что импульс к убийству передаётся «с другой стороны бытия».
(И ещё что ручка – это самое вкусное. Мы знаем, доктор. Бутерброд нам всё рассказал.)

Весь роман этот архиунылый персонаж будет то и дело исповедоваться заключённым, трындеть с ними о том, что государство неправомочно отнять жизнь у насильников и убийц, он будет жадно, словно Откровения, выслушивать их истории, живо напоминая при этом востроносую очкастую барышню из фильма «Женитьба Бальзаминова» («Я ужасть как люблю откровения в любви от своих подруг!»), а также сомневаться в собственной врачебной миссии. Сама обстановка тюрьмы, дескать, провоцирует психозы и прочие тяжёлые заболевания, а он не может никого вылечить, ведь вылечить можно только отпустив на волю и т.д. и т.п. Как будто на воле нет людей, чья психика навсегда пошатнулась и никогда не будет здоровой. Такое ощущение, что герою недавно стукнуло четырнадцать, опыта ноль, зато подростковый максимализм так и прёт.
Тикаки, как и другие профессора с его кафедры, не может по речам распознать идиота и лезет в спор, в котором оппонент очевидно не желает опираться на здравый смысл и уже всё для себя решил. Так что первый мой риторический вопрос вскоре дополнился и вторым, но обращённым уже не к персонажу, а к автору – «Дяденька, а вы точно практикующий психиатр?».

Прочая медицина с физиологией также весьма марсианская. Человека рвёт после любого приёма пищи, он умирает от истощения? А давайте будем его кормить яйцами и молоком. Жалко, что не предложили в довесок зелёных слив и селёдочки. Описания месячных у Эцуко (ещё одна положительная героиня с вечно включенным ПМС) даже касаться не буду – это песня! Я и не знала, что процесс можно контролировать с помощью мышц и что от девушки при первых спазмах сразу будет нести как от походного госпиталя.

Споры о зле (ещё одна центральная тема романа) выливаются в фразу «Истина в том, что творить зло приятно». Которую можно продолжить другими глубокими «истинами»: истина в том, что Волга впадает в Каспийское море; истина в том, что после зимы бывает весна и пр. Тему по итогу даже не попытались раскрыть и просто спустили на тормозах.

«Приговор» чем дальше, тем больше смахивал на больного, одержимого навязчивыми идеями. Роман уверен, что он про Христа и про то, как его учение спасло душу человека; роман уверен, что он внебрачный сын Достоевского; роман уверен, что он про справедливость и свободу. Непоколебимо. Не пытайтесь его в этом разуверять: с шизофрениками бесполезно спорить.

Почему он не про христианство
Потому что ни один из его героев ни разу по-настоящему не переживает, что он отнял жизнь (это так – одна из побочных мыслей в лучшем случае). О «неписях» не плачут. Потому что несмотря на многочисленные декларации о том, что Кусумото наконец-то познал любовь, простил и отпустил, видно, что всё это нужно лишь для того, чтобы в очередной раз подчеркнуть его «особость». Поэтому ГГ абсолютно уверен, что ад-то ему точно не грозит. Загробную жизнь он представляет себе как царство сияющей «самодостаточной, обладающей внутренней целостностью и полнотой» тьмы. Он молится не только христианского Богу, но и Вселенной, которая и есть Бог. Иногда он по-буддийски принимается изживать в себе «склонность ко всем вещам». Он убеждён, что «душа человека – часть его плоти». Он надеется, что после смерти переродится в тюльпан. Он считает, что нужно возлюбить всякую тварь Господню, и тут же доказывает, что убивать тараканов можно, потому что они реликтовая форма жизни, возникшая на Земле задолго до появления неандертальцев. Жил бы сейчас – верил бы в чипирование.
В общем-то парень по-своему меркантилен: всё для него (и христианство в том числе) инструмент, который должен работать ему на благо (например, спасать от страха смерти). А иначе он так не играет.
Все герои переживают о «прекрасном теле, обречённом умереть». О да, истинно христианский плач. Христианство ведь всегда о теле в первую очередь пеклось…
Если нужно привести примеры подлинной веры, они берутся не из Библии, а почему-то из романов Достоевского.

Почему роман не имеет никакого отношения к творчеству Достоевского
Потому что автор в отличие от сомневающегося, спорящего с самим собой Фёдора Михайловича сразу знает «как правильно». Потому что инфантилы (а это все положительные герои «Приговора») в его исполнении откровенно агрессивны и обладают железной самоуверенностью, чего ни в одном романе Достоевского не встретишь. Потому что их слёзы – крокодильи. Потому что они с готовностью, словно профессиональные нищие, демонстрируют свои беды, а ведь ещё в «Бедных людях» Достоевский показывал, что подлинное, глубокое горе стыдливо и только увеличивается, если его вытаскивают на всеобщее обозрение. Потому что для Достоевского фигура Христа – вовсе не влиятельный дядь, который может тебя «отмазать» от всего, что угодно, достаточно просто пообещать, что отныне ты будешь паинькой. Потому что сны Достоевский вставлял в сюжет тогда, когда надо, а не когда приспичит.
Потому что христианин Кусумото ощутил любовь к матери, только когда она стала для него далёкой фигурой из другой жизни. Но ведь любовь к «дальнему» Зосима, старец из «Братьев Карамазовых», называл самой лёгкой формой любви. Сложнее полюбить ближнего. Именно такой любви, по его мнению, Бог и хочет от человека.
Потому что споры героев Достоевского имели под собой сюжетную подоснову. А не так, как здесь. Сидят мужики в одном корпусе, сидят, сидят, не один год сидят. И вот встречаются в очередной раз на очередной прогулке и тут П1 говорит П2: «Я хочу поговорить о загробном мире». Тот только рот открыл – как чёртик из табакерки появляется П3: «Я хочу поговорить о воскрешении Христовом».
Или диалог между врачами в духе:
– Тебе трупы нравятся?
– Ничё так. А тебе?
– Нравятся. Я сначала не понимал, в чём их красота, а потом ка-а-ак понял.
– Интересно, как ожил труп Иисуса?
Временами это смахивало на зарисовки из какой-то абсурдистской пьесы: каждый сам себе, а на собеседника плевать, главное – свою «идеологическую программу» озвучить. Персонажи Достоевского спорили, сомневались, «заражались» чужой точкой зрения. Они менялись, иной раз непредсказуемо. А персонажи «Приговора» – что Буратино. Вот тебе ключик от двери за нарисованным очагом, собственный театр (здешняя версия христианского вероучения) – настоящим человеком деревянной кукле становиться необязательно. Ведь для этого нужно отказаться от самого дорогого и обожаемого – от себя. Ни один из героев романа даже мысли о таком не допускает.

Почему роман не про свободу и справедливость
Из-за чудовищной каши у автора в голове. Государство, с его точки зрения, это белоснежный архангел, который не должен мараться о пенитенциарную систему. Оно установило заповедь «не убий» (да, писатель уверен, что автор этой заповеди – госструктуры), и оно не должно само эту заповедь нарушать. Воздавать убийцам по заслугам уполномочен только Бог, соответственно всех отморозков надо выпустить на волю. Пусть ещё понасилуют детей (кстати, для того же Достоевского преступление настолько страшное, что ставит ребром вопрос «а можно ли это даже в божественном мире закрыть, излечить и хоть что-то этому противопоставить?»), поубивают там кого... Забирайте Кемску волость, государство не обеднеет.
Смысл наказания и казни (оказывается!) – исключительно в восстановлении справедливости. Что там могут быть и другие мотивы, автору невдомёк. Вот истребляет, допустим, иммунная система вирусы – знайте, люди, что это она делает ради восстановления справедливости и мести за невинноубиенные клетки. Нет, это не может быть превентивной мерой или способом самозащиты.
Мышление у всех персонажей узкое и прямое, как рельс. Ведь автор не может наделить их тем, чем не обладает сам. Философия в «Приговоре» на уровне всяких подростковых саг, вроде «Дивергента». И художественная составляющая тоже на этом же уровне.
И положительные и отрицательные герои – типовая штамповка, только разной краской крашенная. Все положительные герои молоды (или на худой конец моложавы), опрятны и хороши собой, с приятными сильными голосами, все отрицательные – непременно лысые, толстые, вонючие, визгливые перестарки. Не нужно мучиться выбором «за кого болеть», за вас уже всё решили. Это тем более странно, что все положительные герои – непременно борцуны за свободу во все концы и щели. А читателю-то свободы, как выяснилось, и не положено…

Про языковые красоты
Если персонаж в обычном мужском трёпе должен воскликнуть «Да ты сам себе противоречишь!», то он непременно изречёт «Твои размышления носят антиномический характер». Герой может не знать, что один и тот же факт можно истолковать по-разному, но при этом знать слово «интерпретация». К слову, у большинства заключённых «нулевой зоны» только начальное школьное образование, а глянешь на любой диалог – у всех за плечами словно бы не только университет, но и вдобавок аспирантура с кандидатской степенью.
Вторая составляющая стиля – штампы из женского любовного романа: ощутила свинцовую тяжесть в груди, кровь прилила к лицу, солёная горечь слёз, на губах блуждала мягкая улыбка, взгляды вонзались сотнями игл и пр. и пр.
Первое со вторым – гремучая смесь. В сочетании с очень плохой драматургией и режиссурой – ещё и ядовитая. А с примесью липового христианства – вообще оружие массового поражения. Такой он «Приговор» – шум и ярость… Попыталась вот обжаловать, да судейские-то уже всё решили – вряд ли получится.

P.S.: балл накинула за несколько «прекрасных» фраз. Это… алмазы с жемчугами!
Лучшая:

О Кусумото, которого ведут на казнь:

После смерти всех преступников разжалуют в троюродные племянники!

И убойный романтизм местного разлива в исполнении всё того же неповторимого ГГ, которого ведут на казнь:

А всё-таки ручка вкуснее.

Невероятной глубины текст. Размеренное, неторопливое повествование. Казалось бы, что можно написать про заключенного на целых 860 страниц, захватывающих приключений в тесной камере не ожидается. Даже Дюма про злоключения своего Дантеса рассказал не так много. Но, несмотря ни на что, текст вовсе не кажется затянутым и скучным. Воспоминания главного героя, приговоренного к смертной казни, о его жизни и жизни его "соседей", препарирование самой сути преступления, подробное рассмотрение с точки зрения психиатрии влияния изолированности человека (не зря сам автор специализировался на психиатрии), сложные философские рассуждения о религии, о природе зла, о смерти. Все это напоминает "Преступление и наказание" Достоевского (к которому автор "Приговора" в тексе не единожды ссылается), только с большим уклоном в психиатрию и сложные морально-этические вопросы.

Текст то и дело бросает читателя от глубокой жалости и сочувствия к обреченным на смерть узникам, за которыми он наблюдает глава за главой, до совершенно противоположных чувств. Их быт за решеткой, повседневные проблемы, досуг, хобби, общение друг с другом и с единственным возможным питомцем - птичкой рисовкой, их радость самым обычным мелочам вроде игры в снежки или просмотра фильма, цветения сакуры или звуков города, - не может оставить читателя безучастным и равнодушным к их судьбе. Но автор не скупится и на подробности совершенных ими преступлений, от которых иной раз волосы встанут дыбом, и высшая мера наказания покажется вполне заслуженной даже противникам смертной казни как таковой.

К концу книги я так и не смогла (еще бы) понять для себя истину "природы зла" и понятие "справедливости наказания". Но в очередной раз напомнила себе о том, что мир не делится на два противоположных полюса.

Первое и крайне удачное знакомство с Отохико, вызвавшее множество, порой противоречивых, но очень ярких, эмоций. Мечтаю поскорее прочесть другие его произведения, переведенные на русский язык.

Есть в Минске одно забавное место. Лет десять назад снесли тюрьму на Кальварийке. Понятное дело – шикарный район почти в центре города, слишком лакомый кусок, чтобы зэков держать. Снесли и построили жилой комплекс с претензией на «илитность». Ну и, как водится, пошли разговоры, что, мол, жить на месте, где столько зла обитало на протяжении почти всего двадцатого века, как-то не совсем для здоровья полезно, психического. Эманации там не те и так далее.  Давит атмосферка на жителей, тюремная, душная, недобрая. И живут они на своих квадратах, как урки на шконках. Да и евреев там расстреливали. Тоже, то еще удовольствие – фундамент на костях. Гулял там давеча с одной интересной особой, и эту вот всю эзотерику и месмеризм она мне в уши лила. Может, и права. Да мне как-то не жить там вроде, да и слаб я в вере в силу потустороннего. Но вот о чем мне подумалось, и подумалось всерьез, и немного стало страшно. Я как раз «Приговор» читал, и наложилось. Мысль какая: люди ведь по сути своей – это приговоренные к смертной казни. Все. Без исключения. Уж не знаю за какие кто грехи, и кто судья, и где моя личная команда вешателей или расстрельная, но живу я в той самой «нулевой» зоне и жду. Жду, когда конец. Когда раздадутся шаги в коридоре и звякнут ключи возле моей двери. И скажите мне, какая разница между мной и Такэо Кусумото. Он знал, что рано или поздно за ним придут. Я тоже это знаю. У меня тоже Приговор. Так дальше и читал. С флоберовским «Такэо Кусумото – это я!»
Я японцев недолюбливаю. В смысле, писателей. Они все какие-то «японские». Как японский городовой, как япона-мама. Как вид на гору Фудзи, как ветка сакуры. Вроде все понятно и ясно, и красоту цветущей вишни ты, человек Запада, тоже видишь, но где-то на периферии сознания понимаешь, что это не все, что есть еще какое-то, тайное, японское, понимание этой красоты. Тебе недоступное. Так и с японской прозой (я уж не говорю о поэзии!). О! Мы, человеки Запада, тоже любим этот извращенный излишний иссушающий и исступленный натурализм, мы тоже готовы к медленному медитативному мысленному и мыслящему психологизму, нам тоже подавай каждую продуманную героем мысль, нам тоже разложи по полкам каждое проделанное героем движение, мы без опаски и с ликованием хотим залезть герою в голову и прочувствовать, и пережить, и прообонять все запахи, и перевидеть все оттенки цвета, и услышать, как ломаются шейные позвонки, и все это через слово и через фразу. И японцы нам это дадут. С горкой. Ешьте, гости дорогие! Но вот после.. после остается ощущение, что ты недопонял, недораскусил, недопрожевал, недошел. Потому что, японский городовой!, это как вид на гору Фудзи, как ветка сакуры, как пластиковые шлепанцы Такэо (мои пластиковые шлепанцы?!). Так читал еще дальше. С отохикокаговским «Такэо Кусумото – это не ты!»
Но у нас тут, как в Японии. Местами. Смертная казнь тоже есть, например. Где-то, километрах в двадцати от меня, в другой, еще не снесенной тюрьме, у нас их тут достаточно, вроде как и в данную минуту кто-то ждет приведения приговора в исполнение. Вроде как ждет. Тот, чью смерть я одобряю. Да, я из тех, кто за. Потому что принцип талиона для меня важнее страха, неуверенности, жалости и прочих слов, из которых складывается принцип гуманизма. Так я закончил читать. Успокоенный и умиротворенный. С самодовольным ruruшным «Такэо Кусумото – это Такэо Кусумото, а я есмь я». Без страха, неуверенности и жалости. Оставаясь «при своих». Мы все ждем. Все «наги и возратимся». Аминь

ДП-2021

«Ох, вы мои хорошие!.. И стоят себе: прижухлись с краешку и стоят. Ну, что дождались? Зазеленели... — Он ласково потрогал березку. — Ох, ох нарядились-то! Ах, невестушки вы мои, нарядились. И молчат стоят. Хоть бы крикнули, позвали — нет, нарядились и стоят. Ну, уж вижу теперь, вижу — красивые...» 

(Василий Шукшин «Калина красная»)

Очень яркое воспоминание из детства, как герой книги «Калина красная» Егор, встретив березки  — с любовью и трепетом обнимал их, разговаривал, как с людьми. В нашей стране, березка является национальным деревом — символом России, на том же уровне, что и медведь. О березах писали стихи и слагали песни. Символ весны, чистоты и света. А уж как ценились берестяные грамоты...

Сакура в Японии тоже считается национальным деревом. Для японцев цветение сакуры — это целая философия. Короткое цветение сакуры — это метафора быстротечности жизни. Жизнь человека настолько же быстротечна, мимолётна и прекрасна, как сакура в период цветения. Ещё один смысл, которым японцы наделяют цветущую сакуру — это начало новой жизни, возрождение, начало начал. Именно так на голых ветках мертвого, без листьев дерева, раскрываются восхитительной красоты цветы. И только после этого, спустя некоторое время, начинают появляться первые зелёные листья. Ханами — так называется праздник, который посвящён цветущей вишне. И его широко отмечают по всей стране. Именно как символ возрождения мы встречаем сакуру на протяжении всей книги «Приговор», посвящённой смертной казни. В настоящее время смертная казнь допускается в 58 странах, как высшая мера наказания за самые тяжкие преступления. Статистические данные по смертной казни оставляю за рамками этой рецензии, расскажу о книге.

«Приговор» — объемное произведение на девятьсот страниц, в котором автор исследует применение смертной казни. Отохико Кага, будучи по специализации врачом психиатром, который сам какое-то время проработал в тюрьме, попытался с разных сторон оценить применение казни. Насколько она целесообразна?

Место действия — тюрьма, нулевой уровень, камеры смертников. Три шага - стена, три шага - стена... маленькая каморка, четкий распорядок дня. Из развлечений только чтение и разговоры между собой, один раз в день в будние дни, если позволяет погода - прогулка. Все остальное время смертники предоставлены сами себе и своим мыслям. Разные человеческие судьбы (атеисты, революционеры, верующие) всех их объединяет одно - ожидание исполнения приговора. Когда вынесен смертный приговор и приведен сразу в исполнение - это одно, а когда приговор вынесен, но исполнение откладывается на неопределенный срок - это невыносимая мука. Книга пропитана гнетущей атмосферой ожидания. Психозы, шизофрения, мания преследования, каждый по своему сходит с ума. В рамках бесконечного ожидания,  растянувшегося на годы, очень сложно остаться нормальным человеком. В конечном итоге ты примиряешься с приговором и воспринимаешь смерть, как избавление. Но когда она будет?Рассуждениям о смерти посвящено очень много страниц, очень много религиозных рассуждений о существовании рая и ада, о потустороннем мире в целом. Есть ли он или там пустота? 

В плане восприятия очень сложная книга. Ни один из персонажей и главный герой в том числе, не вызвал у меня сочувствия. Я не знаю насколько можно судить о нормальности человека, когда мы все по большей части не совсем нормальные в рамках своей жизни. Но то, что рассказывается на странницах данной книги для меня вообще неприемлемо. Бесчувственные садисты, которые даже не считают себя в чем-либо виноватыми. Не все конечно, но большинство. Некоторые упиваются своей силой, восхищаются собой, своими преступлениями и жестокостью. Отдельная тема издевательств над животными. Я в очередной раз убеждаюсь, что все проблемы идут из детства. Самое большое количество маньяков и психопатов вырастает из детей, которые в детстве измывались над беззащитными животными. 

Я не поддерживаю смертную казнь, с этой позицией автора я согласна. Но самое ценное, что есть у каждого человека - это дарованная жизнь и никто не в праве этот дар отнимать, ни при каких обстоятельствах. Объяснение преступлений с точки зрения психологии, что все преступники больны и нуждаются в лечении, тоже вызывает очень много вопросов. И данное объяснение ни в коей мере не оправдывает убийство. Люди сами делают свой выбор и пожинают плоды своих деяний. Смертная казнь ни кому облегчение не принесёт. Стоит ли отвечать убийством на убийство? Позиция автора - нет, но однозначного ответа на этот вопрос не существует. Каждый сам решает это для себя. 

Меня купили сравнением "Приговора" с текстами Достоевского. Я купилась. И не пожалела ни единого раза.

"Приговор" — моё первое знакомство с автором, моё первое знакомство с японской литературой вообще. Никогда не интересовалась Азией, никогда глубоко не погружалась в их историю и культуру, все знания сводятся к двум-трём общеизвестным фактам. Поэтому присутствовал страх, что, во-первых, не затянет, так как совсем не моё направление, совсем другая — не родная и не западная — сторона литературы, а во-вторых, не пойму никого и ничего, ни персонажей, ни логики, ни психологии, ни характеров. Но нет же. Всё прошло так гладко и хорошо, что ни разу не возникло ощущение инородности или инаковости.

Поэтому мой совет всем, кто боится "Приговора" — читайте.

Здесь всё максимально по-человечески. Персонажи человечные, если можно так сказать про тех, кто совершил то ужасное, что совершили герои книги, они понятные и близкие, в том смысле, что мы видим их буквально на соседнем стуле, видим их лицо, слышим их голос, мысли. Да, может показаться, что зачастую нас подводят к героям слишком близко — в книге много естественных подробностей про всевозможные человеческие выделения, но мне это помогло создать ту атмосферу замкнутого, душного и безнадёжного пространства, в которой варятся герои, и прочувствовать каждого, понять.

И тут важно: понять не значит оправдать. Потому что на этих качелях можно качнуться на протяжении всего текста бесчисленное количество раз. Нас толкают из одной стороны в другую, намеренно, как мне видится, описывая, как психологически тяжело и страшно приговорённым к смерти, причём, по большей части, именно из-за отсутствия понимания, когда эта смерть наступит, а потом в другую — погружая нас в подробные описания ужасов, которые эти люди совершили. И ты вдруг ловишь себя на сочувствии, сопереживании, на каком-то "со-", поначалу спохватываешься, потому что, ну, вот же, нам в красках рассказывают, что эти люди сделали, кто-то убил из-за денег, кто-то убил из порыва, кто-то убил из похоти, из глупости, то есть тут нет ни единого невиновного, все поистине виноваты и, что самое интересное, не сказать, что кто-либо искренне раскаивается, нет, кто-то оправдывает себя системой, государством, бедностью, кто-то — недостатком образования, кто-то не оправдывает себя ничем, не думая о содеянном вообще. И ты снова падаешь в осуждение, снова встаёшь на сторону правосудия, приговора. Потом ещё сотня страниц погружения в их головы, в их шкуры, в их мысли, потом ещё сотня страниц под халатом одного из тюремных врачей, который, как мне кажется, полностью олицетворяет тот хаос, который начинает происходить в твоей голове — ты всё понимаешь, правда понимаешь, что люди осуждены не просто так, что они здесь за дело, но.. И вот это "но" раскачивает тебя уже в энный раз за текст, который именно об этом: о гуманности смертной казни, о всех "за" и "против". Неважно, противник ты или сторонник смертного приговора, неважно, потому что по ходу повествования по твоим тезисам аккуратно, но твёрдо проходятся, один раз, ещё один, ещё. И к концу книги ты, как мне кажется, уже не можешь быть твёрдо уверен ни в чём. В этом и получилась для меня самая соль: автор не занимается морализаторством, автор не ведёт тебя за руку в сторону своего — или вообще какого-либо — мнения, автор просто показывает другую сторону вопроса. Изнанку приговора.

И понимаешь, что чёрно-белая обложка, на мой взгляд, толкает на, казалось бы, противоположную мысль: ничего чёрно-белого тут нет, ничего определённого. Нет тут безусловно мерзких, отвратительных, плохих преступников и нет добропорядочных, святых и хороших людей, которые этих преступников ловят, судят и охраняют.

В общем, очень советую.

Из минусов могу отметить только два, и они касаются издания: очень маленький тираж (учитывая сам текст, просто безобразно маленький тираж) и наличие ошибок в тексте, страниц в книге за семьсот, то есть встреченные мною семь-десять опечаток вполне объяснимы, но глаза зацепились, так что имейте ввиду.