Herbst in Peking

Предупреждение. Используется смешение кулинарных ингредиентов с книжными; у особо чувствительных гурманов могут появиться неприятные ощущения в подвздошной области, иногда в подкорковой, в некоторых случаях в рецепторах языка и кончиков пальцев рук.

Я люблю Виана, но мы мало и редко встречаемся. И каждый раз нам надо друг под друга подстраиваться, как это обычно бывает после долгой разлуки. Вот и в этот раз.

Я люблю суши. Но никогда не была в Японии. И вот ешь, бывает, в задумчивости калифорнийские роллы, забыв даже обмакнуть их в соевый соус, куда предварительно надо было бы еще и вассаби замутить, так вот ешь в сухомятку и думаешь, что фиг их знает, какие они там бывают в Японии. Может и не такие совсем. Конечно, Калифорния, если так посмотреть, не очень далеко от Японии, по крайней мере, их берега омывает один океан, но все-таки. Интересно, едят ли японцы калифорнийские роллы...

Жаль, я никогда не была в Японии и не знаю, какие суши (или суси?) едят в Японии.
Жаль, что я плохо говорю по-французски и не могу говорить с Вианом на одном языке.
Впрочем, и то, и другое вроде бы как поправимо, в принципе.

Но пока, пока, чтобы есть японские суши, я пользуюсь услугами поваров в японских ресторанах разных стран, но не в Японии.
А чтобы общаться с Вианом, я пользуюсь услугами переводчиков. Мне приходится во всем полагаться на них, приходится доверять им. Возможно, они и правда передадут мне вкус настоящих японских суши и настоящий смысл слов Виана.
Впрочем, я говорю чушь, ни то, ни другое недостижимо так же, как недостижим абсолютный ноль.

Ребята, Виан - восхитителен! Но я буду рада, если никому никому кроме меня он не нравится, не хочу любовь делить с кем-то еще.
Начинаешь читать, и увязаешь, как в густом, чуть-чуть остывшем горячем шоколаде. Потом, когда натыкаешься на вкусные, тянучие, липкие, пахучие сплетения слов, возникает острое чувство досады. Досада на то, что целуешься через платочек. А вдруг переводчик обманывает? А вдруг у него не хватает воображения, слов, чувств, чтобы передать все верно? Это не вдруг, это наверняка.

В аннотации что-то там написано про то, что Виан возвращает смысл словам. Да ладно, каким именно словам? Русским? Надо тогда читать Пелевина, он тоже возвращает смысл словам. Вот мне, так и надо, хотела своим иностранным друзьям посоветовать Пелевина, теперь знаю, что воздержусь.
Мы все живем в мире слов. Они опутывают нас, как паук своей паутиной. Хотите выпутаться? Не думаю, что это возможно. Но вот что возможно - получить кайф от проникновения внутрь этого кокона, заставить все вещи вокруг подчиняться словам, завернуться в этот мир плотно, в надежде, что можно будет разломить стенки кокона, и расправить выросшие крылья.

Слова, слова - в аннотации еще написано, мол, великая вещь о любви. О да, о любви. Но не только. Это книга о нашей жизни, это книга о книгах, о наших мыслях, о мире, куда мы себя поселяем. И да, о любви. О любви страстной, липкой, ужасающей. Центральные сентенции гениальны. А про некрасивых женщин? О, это ведь в точку, как ни печально. Представляете, он говорит, что дурнушки выходят замуж так же, как распространяются некоторые лекарства - только по рецепту. Красивую женщину и так все хотят, хотя каждый, кто ее пользует, истаскивает ее, портит, ломает. А некрасивые, когда с ними поближе знакомишься, и привыкаешь, ну и так далее. Вспомнился фильм "Влюблен по собственному желанию", наверное, сценарист как раз Виана и начитался.

Только при чем тут Пекин, так и осталось загадкой. Пусть будет Токио, неважно.
И при чем тут осень?

PS. А, вот это классно

— Помилуйте, но ведь и с вашим участием эта деградация непременно произошла бы.
— Нет, не произошла бы. Я ведь не монстр какой-нибудь. Я бы отпустил ее, не доведя до разрушения. И сделал бы это не для себя — для нее. Чтобы она могла найти себе еще кого-нибудь. Ведь у женщин нет ничего, кроме формы, чтобы сцапать мужчину.

Виан, похоже, был помешан на этих перфекционистских идеях, в "Сердцедере", помнится, мамашка все пыталась держать своих детей под колпаком. :) И его тяготила, по-видимому, эта противоречивость жизни, выход и тут уже был предсказуем. И как у него обворожительно гадостно получается влезть в душу, такие вот мерзкие описания, которые действительно, кажется сочатся сквозь пальцы как гнилое яблоко. Представьте себе - полностью гнилое, мерзкое, вонючее, вот сейчас стошнит - а вы берете его в руки и давите, пропуская сквозь пальцы. То же самое Виан делает с человеческими чувствами. Нет, не только с чувствами, с образом жизни, мыслями, общественными отношениями, устоями - все превращается в помои, в которые вместе с ним входишь и с наслаждением топчешься.

Если бы сделать статистику самых распространённых фраз, сказанных в отзывах (я имею в виду не только ЛайвЛиб) об «Осени в Пекине», то в различных вариантах там будет повторяться фраза «Нет тут никакой осени и Пекина» (эта фраза даже в вики появилась), плюс немного экскурса в социальные корни названия, которые показывают, что «в Пекине» — значит «в штатском» в послевоенной Франции. Собственно, это добавление несильно дополняет понимание названия. Да и нужно ли оно? Мне кажется, что это красивое сплетение слов (да, да, оно мне кажется красивым) просто задаёт определённый эмоциональный и настроенческий маячок, ориентируясь на который читатель должен искать основную линию романа. Впрочем, это только моё мнение.

Роман проскользнул в голову быстро, как по маслу, словно посмотрела короткий и яркий мультипликационный ролик с элементами классических приёмов, вроде того, как на главного героя падает десятитонная наковальня, он превращается в плоский блинчик, а потом снова надувается в целого персонажа, живого и невредимого. Вот и книга точно такая же, не то весёлый комикс, не то специфический визуальный поток сознания. И всё же от добротного дада и пафосного китча этот роман отличает то, что в нём есть и сюжет, и даже очень толковая и стопроцентно настоящая любовная линия. Если убрать всё это абсурдное мельтешение вокруг этой линии, то драма классического любовного треугольника выйдет ого-го, даже странно, как Виан сумел её ловко завернуть в конфетти остальных подсюжетов так, что она не кажется чужеродной.

Это было смешно, изящно и необычно, не вызывая при этом неприязни вычурностью.

Ну очень своеобразная вещь! Сначала решила, что вообще сборник рассказов читаю - так слабо прослеживалась связь. Вернее ее совсем не было видно. Лишь постепенно начала узнавать пароль - Экзопотамия.

Но даже если бы сюжета не было вовсе. И ничего из разрозненных фрагментов не сложилось. Все равно книга замечательная. Сам процесс чтения доставляет ни с чем не сравнимое удовольствие. Он - в деталях. В том как Виан жонглирует словами. Восхитительное зрелище.

И атмосфере абсурда, который вовсе не выдуман, а лишь слегка отфильтрован и сконцентрирован. А так… И совещания я именно так себе и представляла. И подписание контракта. И уж тем более с железными дорогами все обычно так и случается, как в этой книге.

Из персонажей мне больше всего понравились обычно неодушевленные предметы. Но автобус точно имеет свой характер. И стул, который не остался неотмщенным. Даже грецкий горшок не так прост, как может показаться на первый взгляд.

А люди все также ищут место получше. Раз на старом все складывается не слишком удачно, почему бы не поехать в пустыню. Она всему придает новый смысл. Может и жизнь там заиграет новыми красками? Только надо учитывать, что работа в пустыне не обходится без последствий. И далеко не все из них – приятные.

Книга остается верна себе от первого слова до последнего. Все время остается неизменным темп, тон, настроение. Финал естественен для услышанной истории и многозадачен. Заканчивая один виток спирали, сразу задает направление для нового, который повторит прежний, но с новыми персонажами.

Книга относится к жанру сюрреализм. Для меня - это как абстракция в картинах. Чуждо, непонятно, отрешённо. Я хочу войти в мир книги, но спотыкаюсь на каждом шагу. То непонятный герой с идиотским именем, н-р, Атанагор, то странное слово пап-лизости, за сюжетом я всё время гонялась, пытаясь его уловить, а автор порциями выделял только намёки на сюжет... Нет, не моё.
С самой первой главы, когда Дюдю гнался за автобусом 975, думала, брошу читать книгу чуть ли не с первой страницы. Потом автор до нас доносит, что всё это сон. Но нет, театр абсурда продолжается, и вот уже группа необычных существ (это правда люди?) едет в Экзопотамию строить железную дорогу. Кто-то на корабле, кто-то на автобусе 975... И неважно, если этой железной дорогой не будут пользоваться. Так даже лучше - в графе расходов нет статьи Амортизация. А после мой мозг пробирался через этот текст, как по девственным джунглям. Почему-то произошла замена мужских и женских имён - Рошель и Анна. То есть Анна - это мужчина, а любит он Рошель.
На последней странице у меня поднялась температура, и, начитавшись такого, я чуть не начала в холодильнике варить суп...
Постараюсь объяснить сравнительно высокую оценку для такой рецензии. Оценка 1-2-3 - это когда я негодую, с отвращением удаляю книгу из читалки, возмущаюсь бездарностью... В общем, книга вызывает чувства, пусть и отрицательные, но чувства. Эта книга не вызвала ровным счётом ничего. То есть, оценка ровно посередине перехода от ненависти до любви.

А вот реально, по другому и не скажешь! Текст похож на галлюцинации наркомана, так как здесь, все сведено ко всему грязному, отвратному и непонятному. Упоминание испражнений, выделений газа, половых органов здесь встречается довольно часто, и совсем не к месту. Автор пытается создавать уникальные сочетания в предложениях, но выходит, до рези в глазах, вульгарно.

Да и сам сюжет, больше похож на поток информации шизоидного типа. Вы не можете нормально понять для чего ходит этот перегруженный автобус, как именно зовут главного героя, и каким боком в эту вакханалию вплетается политика. Я понимаю, что ассоциативность, очень часто, авторы впускают в свой текст, но возьмите, например Набокова - его текст это вкусная конфетка, с разными "красивостями", который приятно читать, но здесь же словно помойное ведро вам на голову автор одевает и называют это признанным произведением.

Тут, можно одно сказать, что наверное, сей писатель явно не мой, и подобное направление в литературе мне точно не будет нравиться.

В ближайшие 100 лет предвидятся 2 иррациональных события: или я дочитаю эту книгу или выйдет 3-ий half-life.
Но если серьёзно, то (лично для меня) "Осень в Пекине" - это такое железобетонное, корявое и неповоротливое нечто, что лучше бы оно не встречалось на моём пути и вообще не было созданно, ибо отвратительно в этой книге ВСЁ. Я, конечно, понимаю, что, в отличие от других людей, такой литературный гопник как я, читающий всяких там Камю, Сент-Экзюпери, всякую японскую поэзию и прочее, просто не может оценить "признанного классика интеллектуального китча", но...
... говорю вам, что мне плевать - я больше не буду стараться, ибо не знаю, зачем мне это нужно. И не буду в очередной раз стучаться лбом об эту тягостную книгу, а посему...
... лучше бы вышел half-life 3. А я уж как-нибудь пережил бы собственное непонимание по отношению к "самому пронзительному из современных романов о любви".

Когда читала, то знала, что у автора обычно абсурд на сюрреализме и авангардом погоняет и что будет клево, даже если непонятно.

Но в этом романе автор поймал луну в бутылку и сделал джаз без музыки, такой словесный джаз, горячую версию эллингтоновского "Каравана" с интонациями Эллы Фитцджеральд.
Действие сворачивается-разворачивается-скручивается вокруг отношений Анна, Рошели и Анжеля, но любовный треугольник иногда уходят на второй план и автор заморачивается и начинает заниматься стебом над всем - над медиками, транспортом, церковью, едой и своими литературными проблемами. Вероятно, автор много пил. Вероятно, не в количестве дело, но и в качестве выпитого.

Книга, которая заканчивается словами:

может войти в любимые даже без вашего на то соглашение.
Так бывает: открываешь книгу и с первых страниц понимаешь, что она твоя, и что больше никто не должен ее читать. Потому что символы в романе - это твои символы, и только ты знаешь, как их трактовать. Потому что всех героев книги ты уже встречал в жизни, над кем-то смеялся, кому-то снисходительно сочувствовал, кого-то даже любил. Потому что сам когда-то сел не в тот автобус. И потому что сам жил в такой пустыне, а может и живешь до сих пор.
И я понимаю, что начинаю влюбляться в Виана. А, может, уже и люблю. Ведь уверена, пройдет еще три, четыре, пять - сколько угодно - произведений, а он все не разучится меня удивлять.
Я - Анжель. И я не могу сделать выбор. Я не хочу делать никому больно, и я хочу уничтожать, чтобы наконец увидеть суть вещей. Я не могу винить Анну, потому что он мой друг. Я не могу забыть Рошель, потому что ее испортил не я, а другой. Если бы ее испортил я, она бы не была такой изуродованной - у нее не висела бы кожа и не впали глаза, а губы не казались такими высосанными. Я - Анжель. И я ненавижу и жалею себя за то, что не могу помочь увядающему цветку.
Я - Пустыня. Когда-то я и правда был пустым. Но теперь меня наполняют люди. Они и раньше были во мне, но их было не так много. Но, подобно паразитам, они размножились в моем желудке, и так больно высасывают энергию, что мне хочется только одного - выблевать их.
У меня есть две дочери - Бронза и Лаванда. И обе красавицы. Зря, наверное, они есть. Без девушек было бы веселей. А с девушками от грусти не уйти. Не то, чтобы они любят грустить - любая грусть накатывает сама, как только в повествовании появляются девушки.
Они у меня умницы. Помогают мне в эти тяжелые времена. Я ведь умираю, вы не знали? Люди-паразиты хотят построить на мне железную дорогу. Они хотят сделать меня маленьким. Возможно, я смогу им противостоять, а, может, и нет. Иммунитет у меня есть, да не знаю, достаточно ли его будет, чтобы победить эту болезнь.
А еще, я - Нигде. Заразу в меня завозят сумасшедший водитель автобуса с не менее сумасшедшим кондуктором. Возможно, они тоже - Нигде, но откуда-то они подхватывают много маленьких Где, которые заполняют меня все больше с каждым днем. Эти маленькие Где думают, что во мне им будет лучше, что они станут счастливее и умиротвореннее. Но разве мы не знаем исхода: как только они меня нечаянно убьют, они отправятся тут же искать другое Нигде.
Как отвратительно быть Пустыней.

P.S.: Благодарю за внимание, сэр.

Невозможно не предвкушать порцию вкусной манной кашки, когда видишь эпиграф из "Табу инцеста". Впрочем, этот эпиграф и все остальные в романе не несут никакой нагрузки, они просто выдраны из сопутствующих написанию источников. В любом случае Виан блистателен. В нем есть все - восторженное футуристическое турухтухтух, жестокий и сытый каннибализм dada, а также соблазнительный душок Джорджо де Кирико.

Виан смело экспериментирует с формой и словом, причем совершенно не прячет это от читателя (в отличие от Джойса и ему подобных). В первой части, помеченной буквами алфавита, проводятся мелодии главных героев: "педераста" Амадиса Дюдю, которому не везет с автобусом; Клода Леона, убившего (хочется сказать: "Араба, как у Камю!", но нет) велосипедиста пистолетом и попавшего в тюрьму; Анжеля, Анны и Рошели, уже сложившегося любовного треугльника, и, наконец, линия доктора Жуйживьома и его практиканта, который безуспешно пытается вылечить пердящий стул (это кончается крахом - стул умирает, и потому практиканта ждет такая же участь). Все линии предсказуемо сливаются (Виан даже не делает попытки сделать фабулу менее очевидной!), когда все герои попадают в Эксопотамию на строительство железной дороги. Также в глаза бросается подробность повествования и перенасыщенность деталями. У нас есть все - цвета, запахи, текстуры, статистические данные, мысли, чувства... И все равно повествование пОлно непостижимости и недосказанности (куда там Хемингуею со своим принципом айсберга...).

Пассаж. Если про Жене Батай пишет, что-де писатель не умеет общаться с читателем, то Виан просто гиперобщителен. Иногда он даже слезает со сцены, усаживается в партере и говорит громким шепотом своему соседу: "А сейчас и так сразу видать, что волосы у Мартена черные!". Ну и обычные виановские словоигры, когда он начинает "проращивать" сквозь одни слова другие: сплющенный канат превращается в плющ с листьями, тайные побеги дикого винограда и т.д. (Припоминая Эко - как же натрахался переводчик). Вещи обладают теми свойствами, которыми их наделяет наше сознание.

"Пустыня всему придает новый смысл", - говорит, кажется, археолог Атанагор. Он не оригинален: мы видели это в Библии, у Камю и Лоуренса. Археолог, Бронза и священник Петижан, который приезжает в пустыню проведать "мученика" Клода Леона - проводники по "чистилищу" и месту, где происходит инициация. Пожалуй, суть пустыни отражает сюрреалистически расколотая гостиница, между половинками которой в конце концов будет проложена дорога - это некий символ расклотости-выбора. Анжель убивает Анну ради Рошели, Атанагор выбирает Анжеля, а не Анну, Анжель, в свою очередь, пытается забыть о Рошели с негритянкой Бронзой и даже "ничья дочь" Олив "выбирает" между Анжелем и "ничейным мальчиком" Дидишем. С Анжеля полностью снимают вину за выбор.

О бессознательном протесте Виана. Как всегда, доставляет парадоксальность виановского мира. Ничто не подчиняется строгой и неумолимой логике - везде он пытается сломать, преодолеть заведенный порядок. Поэтому Виан редко говорит о времени (у него это что-то враждебное: "...и только солнечные часы заунывно лязгали..."). Я вижу в этом страх смерти (у Виана были основания знать, что он умрет рано). Из всех персонажей романа только Анжель вынужден мириться с непреложным ходом вещей и видеть, как Рошель дряхлеет и изнашивается - подобное мы видели в "Пене дней", история Колена и Хлои. В романе нигде не звучит слово "смерть" (хотя смертей много. Впрочем, они механистичны: простой разлад), его всеми силами пытаются избежать, называя как угодно: Черная Зона, лекарство, выпив которое, попадешь в Черную Зону,и даже сцена заключительного краха всего бессмысленного предприятия (поезд, провалившийся в штольни) выглядит не-смертью, а поломкой механизма. Но бюрократическая машина продолжает щелкать, и на место погибшего в пустыне Амадиса заступает Антенна Перно. Формальному действию не нужен смысл - оно и так безупречно.