This Is Shakespeare

Одна из главных причин, по которым Шекспиру обеспечено внимание современного зрителя, – удивительная способность его пьес предугадывать наши ценности и воззрения.

Чтобы вырулить из унылого ландшафта трагедии (расплата, одиночество, смерть) в солнечный мир комедии (прощение, примирение, свадебный пир), требуются поистине титанические усилия.

Комедия начинается со злоключений и заканчивается примирением; трагедия начинается штилем, а завершается бурей.

Шекспир с удивительным мастерством подбирает мелкие штрихи, благодаря которым даже проходные и эпизодические персонажи обретают живое, эмоциональное измерение.

Монтень называет брак «сделкой, которая бывает добровольной лишь в тот момент, когда ее заключают».

Подходить к сюжетам Шекспира с позиции здравого смысла непродуктивно: его пьесы не всегда – и не только – реалистичны, а персонажи чаще подчинены сюжету, чем наоборот.

Смешивать Гамлета с Гамнетом в каком-то смысле означает недооценивать талант драматурга, с одной стороны, и переоценивать роль автобиографического начала в творчестве Шекспира – с другой.

В хрониках Шекспира женщины остаются на обочине истории, а снова и снова разыгрываемая смена власти происходит насильственным путем – и всегда «по мужской линии»: брат восстает против брата, сын – против отца.

Ни одна шекспировская пьеса не породила большего количества кино- и телеверсий, чем «Гамлет».

Все мы – и зрители, и герои – знаем эту историю еще до ее начала. Цезарь, Брут и прочие персонажи – заложники своей посмертной славы. Следовательно, в основе пьесы лежит своего рода двойное видение. Действие происходит параллельно сейчас – в настоящем времени – и тогда, в прошедшем; перед нами разом и история, то есть события в прошлом, и современный рассказ об этих событиях.

Мужчины в мире пьесы вообще гораздо больше склонны доверять другим мужчинам, нежели женщинам.

Я неспособен на притворство. Я не умею скрывать свои чувства: когда у меня есть причина для печали, я должен быть печальным и ни на чьи шутки не улыбаться.

Подобно солнцу – традиционному символу королевской власти – он позволяет тучам до поры затмить свое великолепие, чтобы тем ярче воссиять перед изумленным народом.

Когда б весь год веселый праздник длился, скучней работы стали б развлеченья.

В этом секрет обаяния Фальстафа: он откровенно не дотягивает до высокой моральной планки, которую ставит наша культура, и тем самым словно бы выдает индульгенцию нам, зрителям.

Фальстаф – самый материальный, осязаемый и буквально самый весомый из образов Шекспира.

Бражничать в таверне ей интереснее, чем вершить судьбы мира при дворе.

Если нас уколоть – разве у нас не идет кровь? Если нас пощекотать – разве мы не смеемся? Если нас отравить – разве мы не умираем? А если нас оскорбляют – разве мы не должны мстить?

В стерильном мире наживы плодятся и размножаются только деньги.

В отсутствие кровных уз главной скрепой становится золото.