Все Олимпиады говорят про мир, но войны следуют за ними по пятам. Быть может, это неслучайно?

– Такие пирожки с котятами, Лексей Арнольдыч.

В самой сердцевине философского раздела, как мишень на стрельбище, висело объявление: «Не шарь по полкам жадным взглядом, здесь книги не даются на дом!».

Телефоны он не уважал, если по ошибке или странной прихоти снимал телефонную трубку, то говорил отрывисто и резко, как бывший заика: «Ало. Да. Не знаю. Лучше будет, если вы приедете. Когда? Этсамое, когда сочтете нужным».

А вокруг оплывала Москва. Над раскаленной мостовой змеился воздух, сквозь него сомнамбулами двигались прохожие, весело бибикали машины, сворачивая к Котельнической набережной, от столбов тянулись дистрофические тени, солнце растекалось по фасаду низкорослого здания напротив. Сбоку от входа висела большая афиша, на которой пылали плакатные буквы: ГАМЛЕТ!

У стаканчика рифленые бока. Жирный вкус пломбира. Небесное блаженство.

Петляющим маршрутом. Через пыльные Басманные и вялую Покровку, заставленную старыми домами, как тесный антикварный магазин комодами эпохи Александра III, в длиннохвостый Лялин переулок, а оттуда до Николоямской и вверх. Вдоль тротуаров подсыхали тополя, на скамейках восседали злобные сторожевые бабки. Спокойная жара перерастала в пекло, на всех углах стояли белые нарядные милиционеры, похожие на сахарные головы.

-...Думается мне, как нынче говорят советские начальники, что мы и вправду с вами можем посотрудничать. И вот вам первое задание... рискованное, прямо скажем. Вы статейку в аспирантский сборник сдали?

– Сдаю на днях. Но я уже ее перепечатал! – стал я оправдываться.

– Отлично, отлично. Это очень хорошо, что задержались. Потому что мне нужна одна цитата. До зарезу. Вот так...

Я оказался в ловушке: глупо остаться, уйти невозможно.

В коридоре присесть было негде: на время новогодних праздников уборщицы зачем-то попрятали стулья в кладовку; я стоял у грязного окна и тихо волновался.

И ушел в петляющие рассуждения о том, что время резко изменилось. Не физическое время, а метафизическое! Дьявольская разница! Мы считываем время по-другому. Не так, как считывали пять или десять лет назад. Дни мелькают один за другим, а при этом ничего не происходит, хронотоп стремительно вращается вокруг своей оси и не может вырваться из собственного круга.

Выбор был столовский, небогатый: на первое – глухой, как пень, и страшно глупый Михаил Трофимович Минаев, невнятно излагавший ленинскую теорию отражения. На второе – молодой Андрей Касимов; он вел неформальную логику, в которой я мало что смыслил. Зато на сладкое достался многолюдный семинар у Сумалея – «Философские аспекты урбанизма», – общий для всех гуманитарных факультетов.

Аспирантам-первогодкам полагались краткосрочные бессмысленные семинары.

Ибо – как же мы тогда любили это пафосное слово «ибо»! – главное было в другом.

В общем, зубы до причастия не чистить и даже рот водой не полоскать, не соблазняться.

Года три назад я объявил ей о своем решении. Сел за кухонный стол, положил на него кулачки, как физиолог Павлов на картине Михаила Нестерова, и, по маминому выражению, набычился.

– Мама! – начал я, сверля глазами стол. – Послушай. Я должен тебе что-то сообщить. – И зачем-то резко вскинул голову; получилось как-то театрально.

Мама развернулась ко мне и обреченно вытерла мыльные руки о фартук:

– Леша, что с тобой стряслось? Я так и знала.

– Мама, я принял святое крещение.

И на все одна реакция: кошмар!

Раздалось тревожное молчание. В чем дело, что стряслось? Брови подняты, на круглом теленочьем лбу образовались тонкие морщинки. Но растерянность – не Мусина черта; вот она уже определилась с чувствами, сосредоточилась, интонация стала учительской.