«Я жил одним, а верил в другое, и полюса расходились всё дальше»

Одиночество лучше притворства.

"...философия - не Русская затея. Даже настоящие Славянофилы, вроде умницы Аксакова и бойкого Самарина, заражены абстрактным мудрствованием, чужим для нашего объёмного ума. Наш путь совсем другой. Не жонглёрский навык изощрённого ума, но прямой и целеустремлённый путь. В Небо, к Богу, во Святую Русь."

Рядом с нею стоял корпулентный мужчина породы домашний послушный, со странным выражением лица, безвольным и начальственным в одно и то же время.

Зато теперь с изнанки стройотрядовского куртеца был пришит самодельный кармашек, а в кармашке - пачка новых серых сторублёвок.

И вот Билала больше нет. Где-то там, за горизонтом, перестал существовать хороший мальчик. Словно взяли ластик и затёрли контур. Остались разрыхлённая бумага, чёрные окатыши резинки и марганцовый запах грифеля. Мансур затих. И покорно поплёлся домой. Я тоже разомкнул объятия, мягко отстранил расстроенную маму. Время сочувствия вышло.

Когда происходило что-то страшное (умер дед, отец объявил, что уходит), мама защитно глупела: не понимаю ничего, отстаньте.

А Высоцкий… не то чтоб Высоцкого слушали. Хором его не споёшь, танцевать под него невозможно. Но этот разорванный голос звучал отовсюду. Из распахнутых кунцевских окон, из несущихся вдаль электричек, из дешёвых советских кассетников, из дефицитных «Грюндигов» начальства, из комнатки общежитского коменданта. Он был незаметен, как бывает незаметен воздух; им дышали, им подпитывали жизнь. 

«культура начинается с дистанции».

– Насчет очков. Люди с плохим зрением видят жизнь совсем не так, как люди с хорошим.
Человек, который плохо видит, он всё время вглядывается, понимаешь? Ему кажется, что от него что-то скрывают. Поэтому он везде находит причины. А люди без очков и так всё видят.

Город еще не проснулся, далеко разносились случайные звуки. Вот громко поставили чашку на блюдце, вот застонала ржавая пружина, и в соседнем подъезде пушечным выстрелом хлопнула дверь, вот, стариковски вздыхая, проехал вонючий «Икарус», вот вдалеке пронеслась электричка, буйный посвист ударил по стеклам, испугался самого себя и захлебнулся, снова стало сонно, безжизненно, пусто.

Филологическая девушка теряет нить. Философ напоказ раскуривает трубку. Из трубки вырываются сигнальные дымки. Снова ярко пахнет вишней и сандалом. В зале трепетно шушукаются. Какая запретная тема! Какой молодец!

Мне редко нравилось тогдашнее гитарное нытье; в любой компании, что на дне рождения отца, что в аспирантской общаге, на четвертой рюмке все впадали в сладкую задумчивость и кто-нибудь несмело трогал струны.

Как я мог ей объяснить, что происходит? Какое происходит внутреннее противоборство, когда ты хочешь одного, думаешь другое, а следуешь третьему.

Мама знала, что Муся – Мария, но в этой постоянно ласковой ошибке заключалось сразу все: и темная бабская ревность, и показная готовность смириться – сы́ночка, все ради тебя, мой родной.

Я иду, пока вру. Ты идешь, пока врешь. Вы идете, пока врете...

Скорей бы в темень зрительного зала, там не нужно работать лицом.

Хорошо, что этого никто не слышал; весь мой круг отреагировал на Мусины манеры однозначно.

– Ах я старый обезьян! Никита! Я сообразил! Вы же, этсамое, кинолюбитель! Давайте колитесь: Лени в вашей фильмотеке есть?

– Ленин? Какой Ленин? – ушел в несознанку Никита.

Я снова был сражен всеядностью Учителя; не было гуманитарной области, в которой он не разбирался досконально.